Голос его звучал сдержанно, но в наступившей тишине каждое слово отчётливо донеслось до первых рядов. Ученики восторженно загудели, и этот шум мгновенно подхватили дальние ряды: задние пытались разузнать у передних, что же именно произнёс учитель.
— Я буду ждать вас в главном зале, — с мягкой улыбкой обратился Гу Янь к обступившим его юношам. — Каждый, кто хочет побеседовать, может прийти.
Он направился вперед, и толпа слушателей расступилась, освобождая широкий проход. Проходя мимо, Гу Янь ловил на себе потительные кланяющиеся фигуры. Опираясь на деревянный посох, он шествовал по живому коридору, отвечая легкими наклонами головы будущим столпам государства. Вокруг было не протолкнуться от желающих выразить почтение, но ни один человек не мог пройти этот путь рядом с ним, бок о бок.
Если Ин Чжэн воплощал само государство Цинь, являясь в глазах народа несягаемым божеством на престоле, то Гу Янь был верным стражем у этого престола, духовной опорой простых черноголовых. Он покорил сердца друзей, подданных и даже врагов собственной безупречной добродетелью, а всей своей жизнью защищал земную власть государя.
И когда столь великий человек оказывается буквально на расстоянии вытянутой руки, найдётся ли тот, кто откажется от встречи? Разумеется, ученики Императорской академии не могли упустить такой шанс.
Просторный лекционный зал, рассчитанный на общее собрание всей академии, мог вместить сотни людей. Однако слава Гу Яня была слишком велика: на его речь сбежались не только ученики, но и прислуга, наставники и даже заезжие школяры из дальних обителей. Помещение забилось настолько, что для столов и скамей просто не осталось места, и нескольким ученикам пришлось вынести лишнюю мебель наружу, чтобы уплотнить толпу.
Стоя на возвышении, Гу Янь вполголоса велел Ханнь Ту разыскать Чжан Цана и привести его в качестве помощника — иначе, как с улыбкой опасался он сам, выбраться отсюда до ночи не удастся.
Взор Гу Яня различал лишь размытое серо-белое марево, но многоголосый гул, стоявший под сводами, красноречиво свидетельствовал о том, сколько людей набилось в зал. Легко качнув головой, он тихо усмехнулся и произнес во весь голос:
— Прошу вас, соблюдайте тишину, иначе стоящие в задних рядах ничего не услышат.
Особая конструкция стен зала хорошо отражала звук, так что надрывать связки Гу Яню не требовалось.
Едва Ханнь Ту выскользнул за дверь, в зале воцарилось глубокое молчание.
Гу Янь повернулся к слушателям и, слегка постучав посохом по деревянному настилу, произнёс:
— Со дня основания Императорской академии я ступаю под эти своды впервые. Мне отрадно видеть, что вы с усердием отдаётесь наукам, не отвлекаясь на постороннюю суету. Четырнадцать лет назад я просил государя устроить начальные школы, дабы просветить народ. Но позже мне показалось этого мало, и так замыслилась Императорская академия. Можно сказать, сие место с самого начала предназначалось для взращивания будущих мужей государства Цинь.
Среди собравшихся прокатилась волна горделивых шепотков. Каждому, кто переступал порог академии, было ведомо: здесь куются кадры для высшего чиновничества, а впереди их ждёт блестящее будущее.
Гу Янь выдержал паузу и продолжал, снизив тон:
— Однако… в том не было моего подлинного замысла.
Он впервые открыто заговорил о том, о чём размышлял много лет назад:
— Я надеялся, что вы устремитесь к поиску высшей истины, а не ограничите свой взор лишь стенами царского двора. Некоторые утверждают, будто премьер-министру, с его глубоким разумом, надлежало бы отречься от мира и следовать стопам древних мудрецов-отшельников. Мол, ныне он снизошел до мирской суеты, отстранился от возвышенного и мучается решениями ради мелких дел. Но я полагаю сии суждения ошибочными.
Он взглянул на юношей с тёплой улыбкой:
— На мой взгляд, Дао пронизывает всё сущее, и нет разницы между торгашеской лавкой и высокими палатами. Даже если кто-то из вас решит полностью посвятить себя чистой науке и пренебрежёт службой, его изыскания всё равно должны касаться насущных вещей или, вернее сказать, служить им. Но и тем, кто стремится к государственным делам, не следует забывать о драгоценности знаний и важности истины.
Затем он повернул лицо к той стороне, где стояли наставники-боши, и голос его стал строгим:
— Вникая в то, что выходит из-под вашего пера в последнее время, я испытываю глубокое разочарование. Словоблудие и избыток пышных фраз в ваших трудах наводят на мысль о заискивании перед читателем.
Он с нажимом обратился к ученым мужам:
— Тот, кто делает утварь, ценит ее пригодность к делу, а не внешнюю отделку; тот, кто слагает речи, должен стремиться наставить и помочь, а не снискать дешевую похвалу толпы. Если ваши сочинения лишь льстят вкусам публики, умалчивают о пороках и выдумывают несуществующие добродетели, то как они смогут наставить государя, исправить ошибки власть имущих и пробудить разум народа? Знания ваши широки, а учения тонки, но вы глушите высокую музыку из опасения, что ее не поймут, и цените драгоценный нефрит по цене дешёвого камня, лишь бы быстрее сбыть его с рук. Я не могу одобрять подобного. Расцвет и упадок предначертаны судьбой, так к чему искажать истину ради сиюминутной славы?
Он сделал небольшой передых и закончил:
— Когда благородный муж берётся за кисть или разжимает уста, он обязан избегать морока и слепого следования чужим заблуждениям. Ныне же многие лишь украшают слог пустыми цветами, громоздят мудрёные, но бесполезные рассуждения, упражняясь в красноречии подобно древним софистам. Сии пышные речи, быть может, и способны блеснуть чешуей перед невеждами, но пользы от них не больше, чем от нарисованного амбара во время голода или от взгляда на Млечный Путь в надежде утолить жажду. Пусть же сказанное мною станет для нас общим предостережением.
Хотя слова его разили беспощадно, в самом тоне звучала лишь отцовская забота. Среди наставников те, кто сохранил чистую совесть, расправили плечи, тогда как увязшие в краснобайстве стыдливо опустили взоры. Студенты же ответили на речь оглушительным, слаженным кличем одобрения.
Чжан Цан, только подходивший к дверям, аж вздрогнул от этого грохота. Он суетливо поправил складки одежды, проверяя, достоин ли его вид учителя, и осторожно толкнул створку.
Едва успев протиснуться в помещение, он услышал, как звонкий девичий голос перебил общий шум:
— Господин премьер-министр сегодня пожаловал в Императорскую академию, дабы вести беседы лишь об изобилии знаний? Неужто вас вовсе не заботит путь, коим предстоит идти будущим чиновникам?
В Императорской академии обучались и девушки — то было следствием давнего обещания, данного Ин Чжэном Люй Бувэю перед его посольством в Западные земли: принять его детей в Императорскую академию. Чтобы исполнить высочайшее слово и не выделять род Люй из прочих, Гу Янь просто утвердил правило, позволившее поступать в академию и девицам.
Дерзнувшая подать голос оказалась дочерью одного из знатных маркизов Гуаньнайхоу.
— Разве Цзяоцзяо ещё не изучила «Путь чиновника»? — без малейшего раздражения, мягко спросил Гу Янь. — Коли всё уже изложено на бумаге, к чему мне повторяться?
Свод правил «Путь чиновника» был заново составлен и отредактирован лично Ин Чжэном, Гу Янем и Ли Сы; в него внесли едва ли не всё, с чем мог столкнуться человек на службе.
— Но ведь очевидно, что живой опыт господина премьер-министра невозможно полностью уместить в книги! — Девушка слегка поджала губы. Она была облачена в стандартную академическую мантию, однако вместо мужского головного убора её смоляные волосы сплетались в две косы, уложенные на затылке. Уголки глаз оттеняла алая пудра из марены — верный признак чуской моды. Судя по всему, в её жилах, как и в жилах Гу Яня, текла кровь царства Чу.
В Чу подобную причёску носили и мужчины, так что укладка считалась вполне нейтральной. Девушка явно не собиралась уподобляться мужам лишь потому, что ступила в их владения; она просто училась, сохраняя гордость за свое происхождение.
Гу Янь качнул головой и с улыбкой молвил:
— И о чём же Цзяоцзяо желает увидать?
— Ученица пребывает в смятении. В книге господин премьер-министр исчерпывающе описал и обязанности, и умения чиновника, но ни словом не обмолвился о том, ради чего следует идти на службу. Всякий раз, доходя до этого места, я теряюсь.
Гу Янь на мгновение задумался, а затем тихо произнёс:
— Я мог бы сказать, что готов всю жизнь трудиться ради блага народа, но я не вправе требовать того же от каждого из вас. — Он обратился в сторону замершего зала: — Ответ на этот вопрос каждый должен отыскать сам, мои же слова — лишь поворотная веха. Академия и мудрые книги предназначены для того, чтобы научить вас добровольно печься о простых людях, когда вы встанете у руля. А вот ради чего вы беретесь за это — решать вам.
Ученики погрузились в глубокое раздумье, и на некоторое время в зале установилась тишина. Чжан Цан попытался воспользоваться моментом и протиснуться к возвышению, надеясь увести учителя, однако его усилия оказались тщетными. Не успел он сделать и пары шагов, как на Гу Яня с новой силой посыпались вопросы.
Лишь перед самым комендантским часом Гу Яню удалось вырваться из плотного кольца распаленных спором учеников и наставников. Долгая речь далась ему нелегко, изрядно истощив и без того слабые силы.
— Учитель, в следующий раз не стоит отвечать на каждую глупость! Половина из них просто молола чушь ради бахвальства! — ворчал Чжан Цан, бережно поддерживая Гу Яня под локоть.
Гу Янь лишь мягко отмахнулся:
— В этом и кроется прелесть юности. Изредка подобное полезно.
Видя, что спорить бесполезно, Чжан Цан лишь вздохнул и умолк.
Вопрос с созданием шарикоподшипников пока повис в воздухе, но у Гу Яня не оставалось времени на ремесленные изыскания. С передовой прибыли вести от генерала Янь Дуаньхэ: правитель Чжао покончил с собой. Хотя земли Чжао ещё не были зачищены до конца, с гибелью царя и наследника государство фактически прекратило своё существование.
Так что после месяца относительного покоя Гу Яню пришлось вновь погрузиться с головой в бесконечные заботы по обустройству чжаоских переселенцев. К счастью, благодаря опыту покорения Хань, дело продвигалось без особых задержек.
В один из вечеров, обсуждая с Ин Чжэном административные дела Чжао, Гу Янь между делом заговорил о подшипниках, зная, что государь в последнее время проявляет живой интерес к техническим новинкам.
— Стало быть, учителю требуется металл — прочный, износостойкий и не подверженный ржавчине? — переспросил Ин Чжэн, выслушав объяснения.
С этим словом он резким движением выхватил из сокрушительных ножен свой царский меч.
«Дзинь!» — чистый, звонкий гул качественной стали эхом отозвался под сводами. Гу Янь, подперев щеку рукой, даже не вздрогнул, когда перед его лицом блеснуло обнаженное лезвие. Он спокойным движением вынул собственный клинок и слегка щелкнул по нему ногтем — раздался точно такой же отчётливый, протяжный звон, свойственный чуским мечам.
Циньское и чуское оружие разнилось даже внешне. Циньские мечи отполированы до зеркального блеска и на солнце буквально слепили взор. Чуские же покрыты мелким ромбовидным узором — следом обработки серой при ковке, отчего металл становился куда более упругим, острым и долговечным.
Впрочем, циньские мастера обходились без серы. Гу Янь в своё время усовершенствовал способы выплавки железа, но в тонкости оружейного дела не вмешивался, а секреты ковки царских клинков и вовсе хранились в строжайшей тайне. Потому он до сих пор не до конца понимал, как циньцам удаётся делать столь длинные и прочные мечи.
— Сие оружие выковано ещё во времена Му-гуна, но и поныне способно рассечь падающий волос. Не отвечает ли оно твоим требованиям, учитель? — Ин Чжэн положил свой меч рядом с оружием Гу Яня и лукаво приподнял бровь. — Я слыхал, будто земли У и Юэ славятся своими кузнецами, но, похоже, циньское мастерство ничуть им не уступает!
После того как царство Чу поглотило У и Юэ, местная оружейная школа полностью перешла под крыло чусцев.
Гу Янь не сомневался в словах Ин Чжэна — даже его мутные глаза улавливали холодные вспышки, исходящие от царского клинка.
— Государь хочет сказать, что мне не нужно искать новые способы обработки, ибо в Цинь этот секрет ведом издавна? — Гу Янь улыбнулся и отвёл взгляд от мечей, пытаясь догадаться, в чём же суть.
Заметив его любопытство, Ин Чжэн тут же велел призвать управляющего делами Малого министерства.
Встревоженный чиновник, трепеща перед государем, принялся путанно объяснять суть ремесла. Вникая в его слова, Гу Янь на мгновение почувствовал, что его собственных знаний катастрофически не хватает.
— Ты хочешь сказать… вы покрываете клинок тончайшим слоем хромового раствора?
— Кабы под «хромом» господин премьер-министр разумел тот состав, коим мы пользуемся… — осторожно кивнул управленец, — то да. Малое министерство издавна применяет сей отвар при ковке царских мечей, отчего они не ржавеют веками.
Взглянув на меч Гу Яня, он добавил:
— Впрочем, клинок господина премьер-министра, судя по узору, тоже отменно защищён от порчи.
Гу Янь лишь хлопнул ресницами. Под насмешливым взором Ин Чжэна он отослал чиновника взмахом руки и, потерпев сокрушительное фиаско, помассировал виски:
— Мне придется направить письмо повелителю Чанвэню. Пусть повелит поискать нужные рудные жилы на старых землях У и Юэ.
Коли уж древняя реальность оказалась настолько далека от научных представлений, он имел все шансы отыскать нужные минералы для создания сплава.
— И что же, учитель не желает прогуляться в Малое министерство и своими глазами глянуть, как куют царские клинки? — с явным издевательством в голосе поинтересовался Ин Чжэн.
На лбу Гу Яня откровенно вздулась жилка, и лишь невероятное усилие воли помогло ему сохранить невозмутимое выражение лица. В жизни он не совершал столь глупых промахов — и надо же было такому случиться, чтобы именно Ин Чжэн стал тому свидетелем!