За годы службы в чиновничьих верхах Гу Янь до совершенства овладел искусством скрывать чувства под непроницаемой маской. Пусть внутри на мгновение и возникло замешательство, внешне он не подал и виду — его лицо оставалось безупречно спокойным.
— Дел в ведомстве невпроворот, — улыбнулся он. — Боюсь, собрать все нужные бумаги удастся только к завтрашнему дню. Утром я распоряжусь подготовить свитки, и их доставят прямо в ваше подворье.
«Нам же нужно хоть немного времени, чтобы состряпать правильные протоколы!»
В обычных обстоятельствах Гао Цзяньли, отличавшийся прямотой и благородством, и помыслить не мог, что признанный образчик добродетели, левый премьер-министр Великой Цинь, станет заниматься подлогом. Гу Янь слишком долго и выверено создавал свой безупречный облик, так что любой, кто знал его лишь поверхностно, даже не допускал мысли об обмане.
Музыкант понимающе кивнул, добавив лишь, что откроет местонахождение Цзи Даня только после того, как лично убедится в его предательстве по отношению к Цзинь Кэ.
— Как вам будет угодно, — ровно ответил Ин Чжэн.
В действительности правитель Цинь не придавал этим сведениям решающего значения. Поисковые сети и без того накрывали земли, и беглый принц едва ли мог укрыться надолго. Впрочем, получить готовый ответ было куда удобнее, чем прочесывать каждый угол.
Взбалмошный государь даже не задумался, что его сиюминутный каприз заставит подчиненных согнуться в три погибели над бумагами.
К счастью, много лгать не пришлось. Служащие Министерства наказаний лишь слегка подправили протоколы допросов да сфабриковали один-два отчета о расследовании на местах. В конце концов, Цзи Дань действительно подталкивал Цзинь Кэ к отчаянному шагу с помощью упреков и сыгранной горячности — оставалось лишь сгустить краски, и эффект получился разящим.
Гу Янь велел Ханнь Ту лично отнести переписанные бумаги в подворье, где остановилась труппа из округа Хэншань. Гао Цзяньли объяснили, будто подлинники не подлежат выносу из архива, хотя истинная причина кролась в ином: свежие чернила слишком сильно отличались по цвету от старых. Опасаясь обмана, Гу Янь не стал трогать государственные архивы — исправления внесли исключительно при списывании.
Сам премьер встреч с Гао Цзяньли избегал: забот хватало и без того. Да и к судьбе Цзи Даня он относился с тем же холодным практицизмом, что и государь — откроется секрет, хорошо; нет — невелика потеря. Правда, Гу Яня все же глодала совесть перед писцами, коим из-за пары брошенных у трона фраз пришлось корпеть над бумагами ночи напролет. Поразмыслив, он внес поправки в представленные Министерством чинов правила оценки службы, утвердив обязательную плату за сверхурочные труды.
* * *
Следом требовалось навести порядок с монетой.
Работа в этом направлении началась еще тогда, когда из Цинь потянулись вереницы повозок с очищенной солью, сахаром, зерном, бумагой и мылом. Торговые караваны везли товары во все близлежащие царства, принимая в оплату местную монету. Торговцы охотно разъясняли купцам и простолюдинам: старые деньги чужих земель можно обменять на циньские баньляны по строгому весу.
А за баньляны у тех же циньцев покупался любой товар — дешевле и качественнее, чем у кого-либо еще.
За несколько лет постоянного обихода доверие к монетам побежденных царств подорвалось окончательно. Зачем совершать лишний круг — менять свои деньги на баньляны, если проще сразу вести расчёты в циньской монете?
Двойной удар принес плоды: теперь, когда пришло время официально унифицировать денежную систему Поднебесной, Гу Янь почти не встретил сопротивления. Во многих округах баньляны уже стали единственной ходовой монетой. Беспокоила премьера лишь сама форма чеканки.
Лишенные защитного ободка медные монеты давали богатую почву для наживы: нечистые на руку дельцы срезали края. Накопив обрезков с семи-восьми монеток, они отливали новую. Подобный промысел подтачивал экономику, грозя со временем обернуться обесцениванием денег и ростом цен. В своих указаниях Министерству внутренних дел Гу Янь четко прописал: вместе с передачей права чеканки в ведение казны необходимо на корню пресечь порчу монеты.
Он мог бы сразу выложить чиновникам готовое решение — сделать выпуклый рант по краю, — но в последнее время все реже вмешивался в технические детали реформ. Во-первых, с расширением границ государства у Ин Чжэна не оставалось времени выслушивать долгие выкладки о законах экономики, а протолкать преобразования в одиночку стоило Гу Яню огромного напряжения сил. Во-вторых, он наконец осознал: нет нужды взваливать всё на собственные плечи.
Этой мудрости его научил Гань Ло.
В тот день юноша, беспокоясь о здоровье наставника, прямо сказал ему:
— Каждый, кто служит под началом учителя, — либо выходцы из древних родов с тысячелетней историей, либо искушенные в боях и чиновничьей интриге ветераны. Они вовсе не беспомощные младенцы. Вам достаточно отдать приказ и заставить их предложить свои решения. Если же вы будете прожевывать и вкладывать им в рот каждую мелочь, они никогда не научатся мыслить самостоятельно. Более того — в их глазах это выглядит как неуважение к их уму.
Гань Ло, конечно, мало заботило, вырастут ли чиновники над собой. Ему просто хотелось, чтобы Гу Янь меньше изнурял себя работой. Но зерно истины в его словах было. С тех пор Гу Янь старался направлять шестерых министров, давая лишь общие указания и предоставляя им самим искать путь.
Так он поступил и теперь. Оставив письменное распоряжение, он переключился на прочие дела. Когда ведомство подготовит проект, останется лишь внести правки.
Гу Янь разбирал доклады: от масштабных проектов новых законов до жалоб рядовых жителей, пришедших по каналам Указа о страже.
Наконец перед ним лег текст стелы «Великое единство Поднебесной». Текст объемом почти в десять тысяч иероглифов требовал его утверждения. Гу Янь размашисто вывел свое имя и приложил золотую печать левого премьер-министра.
На грандиозном бронзовом монументе, задуманном еще в прошлые годы, предстояло увековечить не только деяния дома Цинь от первых правителей до объединения Поднебесной, но и имена тех, кто своей кровью и умом выковал эту победу. На оборотной же стороне повелевалось выбить имена всех павших воинов — без разбора, под чьими знаменами они сражались.
Гу Янь стремился показать миру: воины других царств, стоявшие насмерть против Цинь, не были злодеями. Они пали в жерновах эпохи ради неизбежного единства народа, и их память достойна уважения.
Он медленно вел пальцами по списку имен: Шан Ян, Байли Си, Фань Чжуй, Гань Мао, Чули Цзи, Бай Ци... Кто-то из них окончил дни в почете, кто-то принял лютую смерть, но каждый оставил след в судьбе державы. Нашлись здесь и ныне живущие полководцы и сановники — за пятьсот лет истории дома Цинь на стеле собрались все, чьи имена удалось выудить из древних хроник.
Гу Янь касался шероховатой бумаги осторожно, словно пытаясь ощутить тепло застывших чернил или утихомирить глухую тревогу в собственной груди.
Его палец скользнул мимо имен Ли Сы, Хань Фэй-цзы, Ван Ваня, Фэн Цзи и замер у самой нижней строки: «Гу Янь из рода Гу из гор Цишань, премьер-министр Императора Шихуанди».
Место на бронзовой стеле было ограничено, большинству отвели лишь имя и фамилию. Восемь иероглифов, выделенных ему одному, наглядно свидетельствовали о его беспримерном величии.
Гу Янь тихо улыбнулся.
Затем обмакнул кисть в тушь и уверенным взмахом вычеркнул свое имя.
Ему не требовалось имя на бронзе. Если его труды принесут пользу векам, память о нем сохранится в людских сердцах. Если же реформы рухнут и изгладятся из памяти, то и медь не спасет от забвения.
* * *
— А я что говорил? Удрал этот Цзи Дань к племенам дунху! — Великий генерал Ван Цзянь погладил седую бороду, с ухмылкой глянув на Ли Синя.
Ли Синь, до последнего убежденный, что Цзи Дань прячется где-то в землях Янь под чужим именем, удрученно молчал.
— Старший верховный чиновник Ван как всегда прав, — наконец буркнул он.
В мирное время полководцы не носили генеральских званий, пользуясь придворными титулами и знаками знатности.
— Молод ещё, зеленый, — со смехом вступился за Ли Синя повелитель Чанвэнь, прибывший в столицу с докладом. Сражаясь плечом к плечу при покорении Чу, они успели свести прочную дружбу.
Известие о пристанище Цзи Даня мгновенно собрало в зале заседаний всех военачальников, находившихся в Сяньяне. Полководцы сидели парами, яростно споря о предстоящем походе. У стола Ван Цзяня царил относительный покой.
Ван Ли и Мэн И крутились среди ветеранов, жадно ловя каждое слово. Мэн Тянь, коего допекла их суета, в конце концов не выдержал и шугнул оболтусов прочь — отправляйтесь, мол, к своим отцам.
Во главе зала, на возвышении, восседал Ин Чжэн. В атмосфере Дворца Совещаний не ощущалось чинопочитания — страсти кипели, полководцы наперебой мысленно уже покоряли степи дунху.
— Если начистоту, род Ли в этот раз забрал всю славу, — негромко заметил кто-то из командиров.
И впрямь: Ли Му обезглавил верховного шаньюя с сыном и разгромил кочевников сюнну; Ли Чун пробил заслоны цюаньрунов и с почетом вызволил из неволи господина Люй Бувэя; Ли Синь прославился при разгроме Чу и получил высокий титул. Пусть род Ли и не стоял во главе главных армий, покоривших шесть царств, их влияние в войсках выросло безмерно.
— Да и ваш род Янь не обижен, — молодой офицер хлопнул соседа по плечу. — Твоему дядюшке дали титул маркиза! Если хочешь прославиться, выпросись у него в поход — добычи и почестей на всех хватит.
Янь Сюн — тот самый молодой командир — лишь ухмыльнулся, не став спорить.
— Полно, — Ин Чжэн поднял руку, пресекая гул.
Зал мгновенно утих.
— Цзи Дань укрылся у дунху лишь с одной целью — натравить степняков на наши границы. Я не позволю кочевникам терзать земли Цинь. Что скажет верховный чиновник Ван?
— Ваше Величество, — Ван Цзянь поднялся, совершая поклон. — Следует двинуть войска одновременно из округов Яньмэнь и Шангу. Пехота удержит крепости, а конница ударит с флангов, зажимая степняков в клещи.
Было видно, что генерал обдумал всё заранее, заимствовав лучшие приемы из записок Ли Му по войне со степью.
Ин Чжэн окинул взглядом собрание: предложение Ван Цзяня встретило единодушное одобрение. В далеком походе нет ничего ценнее авторитета командующего, способного сплотить армию. Помыслив о Ту Суе и Чжао То, все еще воюющих в жарких лесах Линнаня, Император утвердил кандидатуру старого полководца.
Определившись с главным полководцем, назначили помощников и авангард.
Во второй год правления Императора Шихуанди Великий генерал Ван Цзянь выступил в поход во главе циньской армии. Помощниками его стали Мэн И и Мэн Тянь, в авангарде шел Ли Синь, а вспомогательными отрядами командовал Янь Сюн.
В тот же год племена дунху были сокрушены и навеки сгинули в небытие.