Кто-то рядом тихо усмехнулся — то ли со вздохом сожаления, то ли с лёгкой иронией. Юэ Я за его спиной почтительно наклонила голову.
Гу Янь безошибочно определил, где она стоит, и с улыбкой спросил:
— Помнится, ты и Ханнь Ту некогда твердили мне: «Благородный муж держится подальше от кухни»?
— Так и было, молодой господин. Вы тогда молвили, что дело не в избегании стряпни, а в истинном милосердии и справедливости.
— То были слова Мэн-цзы, а не мои, — Гу Янь качнул головой.
Деревянным кувшином-доу он выгреб дочиста распаренные соевые бобы и ровным слоем разложил их по заранее подготовленной бамбуковой плетёнке. Разравнивая бобы, Гу Янь продолжил разговор:
— Хотя Мэн-цзы и произнёс сии слова в наставление царю Сюань-вану, и речь шла вовсе не о простом заклании скота, внешний смысл этого суждения весьма поверхностен.
Пожалеть жертвенного быка, которого увидел своими глазами, и заменить его овцой, скрытой от взора... В юности Гу Янь искренне не понимал подобной логики. К чему сострадать той жестокости, что предстала перед взором, но при этом потворствовать бойне, оставшейся за кулисами? Разве это не чистой воды ханжество?
Однако с годами к нему пришло осознание. Он понял, почему Мэн-цзы, превосходно ведая об условности подобного «милосердия», всё же похвалил тогда правителя Ци.
Ни в чём нельзя проявлять излишнюю поспешность. Заяви Мэн-цзы напрямую, будто жалость к быку и заклание овцы — лишь лицемерие, а Путь правителя требует объять заботой всю Поднебесную, царь Сюань-ван попросту не стал бы слушать дальнейшие речи. И лишь благодаря первоначальной похвале — прикрывшись правилом о том, что благородный муж сторонится кухни, — мудрец смог шаг за шагом открыть правителю подлинный смысл Царственного Пути.
«Святые мудрецы неизменно остаются мудрецами», — подумал Гу Янь, улыбаясь и потирая бобы. То был упрёк самому себе за излишнюю нетерпеливость. И касалось это не столько соевых зёрен, сколько писем, написанных для Ин Чжэня, да и того юношеского пыла, что бушевал в нём когда-то в сяньянской обители.
Юэ Я не совсем уловила глубинный смысл слов молодого хозяина, но, заметив, что настроение его заметно улучшилось, не стала задавать лишних вопросов. В её глазах молодой господин всегда оставался прав.
— Поставь эти бобы сушиться в теплицу, — с улыбкой распорядился Гу Янь. — Через пару дней у всех будет отличное лакомство.
Теплица появилась после того, как Гу Янь обнаружил на горе Цишань горячий источник. Он подвёл тёплую воду к закрытому строению и попытался выращивать овощи зимой. Прошлым летом опыт увенчался успехом, и теперь всё зимнее пропитание усадьбы свежими овощами держалось на этом небольшом домике. Юэ Я берегла его пуще собственного глаза и без прямого приказа Гу Яня никого туда не подпускала.
В глубине души Гу Янь мечтал о настоящей стеклянной оранжерее, наполненной солнечным светом. Увы, китайские мастера издавна славились искусством керамики, а вот в производстве стеклянных изделий значительно уступали Западу. Гу Янь понимал причину: здешнее стекло было мутным, непросветлённым и совсем не радовало глаз. За исключением возможности придавать ему форму при выдувании, оно ни в чём не могло соперничать с фарфором и фаянсом.
В царстве Чу высоко ценили цветную глазурь — лиули. В детстве Гу Янь видел в родительском доме несколько украшений, считавшихся вершиной здешнего мастерства, но даже они были далеки от той прозрачности и чистоты, что сохранились в его памяти о прежней жизни.
Керамика превосходила здешнее стекло в изяществе и простоте изготовления, нефрит затмевал его прозрачностью, а драгоценные камни и благородные металлы — ярким блеском. В эту эпоху не было никакой хозяйственной нужды развивать столь бесполезное производство.
Без прозрачного стекла о солнечной оранжерее нечего было и думать. Гу Янь подумывал было усовершенствовать технологию варки глазури, но быстро оставил эту мысль. Здешнее стекло представляло собой низкотемпературный свицово-бариевый сплав, не способный выдерживать ни давления, ни нагрева. Из него получались лишь безделушки — притом не самые изящные. И хотя многократный обжиг мог сделать такое стекло относительно прозрачным, ничтожная прочность и огромная стоимость производства делали его непригодным для обихода.
Настоящее натриево-кальциевое стекло, привычное Гу Яню по прошлому миру, на Западе уже существовало, но даже если бы он смог проложить Великий шёлковый путь до самых границ Рима, полученная технология дала бы лишь грубую, матовую массу. В эту эпоху такое стекло оставалось лишь бытовой утварью, подобной здешним лаковым и глиняным сосудам. А до создания оптического стекла, если Гу Янь не раскрыл бы секрет очистки сырья лично, оставалось ещё не одно столетие.
Погружённый в эти мысли, Гу Янь внезапно осознал: давний зуд в горле, донимавший его столько дней, совершенно исчез. Позывы к кашлю прекратились.
Он не ощутил бурную радость — лишь тихое удовлетворение. Похоже, Ин Чжэн прочёл хотя бы часть его записей о прикладных науках. Знать, что правитель Цинь, несмотря на великую занятость, находит время для его трудов, было отрадно.
С улыбкой велев Юэ Я проследить за лёгким сбраживанием бобов в теплице, Гу Янь вернулся на площадку перед передним домом, где шло приготовление соевого творога.
Он осмотрел результаты трудов воспитанников: соевый творог, лежавший под гнётом из тяжёлых камней для отжатия воды, уже обретал тот самый вид, что остался в его памяти из прошлой жизни. Из дверей доносилось дружное детское чтение. Гу Янь раздумывал, не достать ли немного топленого сала, чтобы обжарить свежий соевый творог и порадовать ребят. Это стало бы отличным празднованием их первого самостоятельного успеха.
— Молодой господин, из главного дома прибыли, — подошёл Ханнь Ту. За его спиной стоял слуга с опущенным взором.
По чертам лица в нём легко угадывался выходец из земель Чу — преданный доверенный рода Гу. По законам Цинь рабам не дозволялось самовольно вступать в брак и рожать детей; лишь когда господский дом испытывал нужду в слугах и не желал покупать чужих, рабам велели создавать семьи и воспитывать потомство с малых лет. Если хозяин не продавал и не отпускал их, эти люди служили роду пожизненно.
Род Гу, принадлежавший к высшей знати, владел множеством слуг. Многие из тех, кого дед Гу Яня привёл из царства Чу, создали семьи, и их дети наследовали положение родителей. Внешне они заметно отличались от уроженцев Цинь, пользовались полным доверием хозяев и часто становились их верной опорой.
— Молодой господин, господин и госпожа просят вас немедленно вернуться. В дом прибыл весьма почтенный гость, — без лишних приветствий, прямо и с заметным волнением произнёс слуга. — Господин надеется, что вы прибудете до завтрашнего рассвета.
— До завтрашнего рассвета? К чему такая спешка? — Гу Янь слегка нахмурился.
Впрочем, недовольства он не выказал. Он и без того ушёл из дома без позволения; даже если бы отец с матерью велели силой вернуть его, спорить бы не пришлось. Посылка слуги уже выражала уважение к его воле.
Однако дело вряд ли сводилось к банальной родительской досаде.
— Гость действительно столь почтенен? — уточнил Гу Янь.
Получив утвердительный ответ, он повернулся к Ханнь Ту:
— Я оставлю записи с уроками и упражнениями для детей. Проследи за их занятиями. И пусть Юэ Я найдёт кого-нибудь собрать мои вещи и вещи А-Си.
Сама Юэ Я должна была оставаться при теплице.
Гу Янь быстро взвесил обстоятельства:
— Выезжаем сегодня же ночью.
Ночной путь требовал осторожности, но к утру они заведомо окажутся дома.
Гу Янь набросал на бумаге способ получения соевого масла и важные примечания, передав лист Юэ Я. Та немного разбиралась в грамоте и, разобрав смысл по догадкам, принялась расторопно распоряжаться дворовыми женщинами. Впрочем, одежда и утварь имелись и в усадьбе Цидун, а вот книги и бумаги Гу Янь всегда возил с собой. Ныне, когда громоздкие бамбуковые дощечки уступили место бумажным свиткам, поклажа стала значительно лёгкой.
Игрушки, книги и одежда маленького хозяина также требовали укладки.
Пока слуги суетились, Гу Янь разметил в доме учебные задания. Ханнь Ту успел под его руководством изучить «Канон поэзии» и, благодаря собственному усердию, мог справляться с ежедневными чтениями. Потребовалось лишь поручить ему пригляд за детьми — задача вполне посильная.
— Дядя, — раздался тихий голос из дверей книжного покоя.
Маленький Гу Си стоял у порога. Завёрнутый в красный халат-шэньи, карапуз выглядел невероятно нарядно. Гу Янь шагнул на звук и легко подхватил племянника на руки.
Малыш сначала радостно расплылся в улыбке, но тут же вспомнил наказ отца: у дяди слабые глаза, его нельзя утомлять и донимать. Замешкавшись на миг в тёплых объятиях, Гу Си тихонько потянул Гу Яня за край одежды и промямлил:
— А-Си уже большой. Дяде не надо меня носить, я сам пойду.
Послушные дети всегда вызывают искреннюю симпатию. Гу Янь с улыбкой опустил племянника на землю и, взяв за ручку, подвёл к ложу. Усадив его, он подал малышу несколько переписанных листов из «Канона поэзии», чтобы тот занялся чтением, а сам принялся за составление новых учебных материалов.
К моменту, когда солнце склонилось к западу, приготовления к отбытию завершились. Юэ Я вошла пригласить хозяев к выезду.
Гу Янь передал написанные листы Ханнь Ту для переписки и сверки. Тихое ровное дыхание подсказывало, что его маленький племянник уже сладко заснул — детское внимание недолговечно. Велев Ханнь Ту не будить ребёнка, Гу Янь бережно поднял Гу Си на руки, устроив его поудобнее, и жестом попросил слугу проводить их к экипажу.
У самой повозки Ханнь Ту тихо произнёс:
— Молодой господин, позвольте мне подержать маленького хозяина, пока вы садитесь.
С малых лет Гу Янь отказывался ступать на спины слуг-ману при посадке в экипаж. Обычно он опирался о колесную втулку и взбирался по подножке сам. С ребёнком на руках сделать это казалось невозможным.
— Хм... — Гу Си в этот миг непрочно зашевелился, протёр кулачком глазки и, пробормотав «дядя», крепче обнял Гу Яня за шею, снова погружаясь в сон.
Гу Янь удержал племянника одной рукой, перехватил посох с головой совы другой, передав его Ханнь Ту, а затем лёгким и уверенным движением ступил на подножку и поднялся в повозку.
Подавая посох в окно повозки, Ханнь Ту про себя лишь подивился, насколько укреплялось в последнее время здоровье его господина.
* * *
Всю ночную дорогу Гу Янь не смыкал глаз. Он давно не различал смену дня и ночи, подчиняя сон и чтение собственному внутреннему распорядку. Несмотря на слепоту, мысленные образы и прочие чувства давали ему осязаемое представление об окружающем мире.
«Уничтожить Чжоу, поглотить Хань... Даже если повелитель Синьлин соберет войска пяти царств против Цинь, эта пестрая рать рассыплется сама собой, — разворачивалась перед его взором карта Поднебесной. — Сначала следует окончательно покорить Хань, а уж затем примериваться к восточным державам. Сии малые дела не требуют забот царя, генералы сами выполнят долг. Настоящая трудность — умиротворить народ».
Размышляя о положении дел, Гу Янь одной рукой поглаживал спящего племянника. Бумага и составленные им когда-то малые книжицы принесли свои плоды: из вестей от Ин Чжэня следовало, что разыгрываемые песни и драмы возымели действие во всех царствах. Забитые арендаторы чужих земель повсюду помышляли о справедливости законов Цинь. А продажи узорчатой бумаги местной знати приносили в циньскую казну огромные доходы — дешёвое производство вовсе не означало, что Люй Бувэй продавал товар за бесценок.
Грамотных людей среди простолюдинов оставалось ничтожно мало, и распространение книг не давало скорого исхода, но постепенное привыкание населения соседних земель к циньскому письму само по себе было благом. Впрочем, всё это Гу Янь предвидел ещё тогда. Годы назад он несколько преувеличивал успехи лишь затем, чтобы убедить царя Чжаосян-вана. Ныне, когда старый правитель давно почил, возвращаться к тем посулам не имело смысла.
«А вот устройство школ...» — Гу Янь беззвучно постукивал пальцами по колену.
Мерный стук колёс действовал усыпляюще. Беззаботное дыхание Гу Си окончательно сморило и самого Гу Яня. Прислонившись головой к деревянной стенке повозки, он смежил веки и дал волю дремоте.
* * *
В то же самое время в главной усадьбе рода Гу звенели колокола и цитры, лились мелодии флейт. Плясали тонкие девы, бросая чарующие взгляды.
Маркиз Чансинь Гу Минь восседал на главном месте. Принц Чжэн занимал обращённое к югу почётное ложе, а старший законный сын рода Гу — Гу Чжао — присаживался рядом. Танцовщицы из числа домашних рабынь извивались в живом танце, выказывая всё своё изящество в надежде привлечь взор циньского принца.
Каждая из них знала: если гость окажется доволен, хозяин без промедления подарит её принцу. Стать наложницей циньского наследника означало обрести пожизненный почёт и богатство.
Однако Ин Чжэн, хладнокровно уклоняясь от ласк прислуживающих девиц, испытывал лишь явное раздражение. Хотя подобные обычаи считались незыблемым правилом в домах высшей знати, а иные хозяева в порыве гостеприимства предлагали гостям даже любимых наложниц, Ин Чжэн не намеревался принимать такие дары.
Старые знатные лисы насквозь видели людей. Если он, четырнадцатилетний юноша, поддастся женским чарам, эти старые роды не преминут распустить о нём дурную славу. Красавиц он видал немало, и повадки дворовых рабынь его ничуть не трогали. Он не был из тех, кто теряет голову от вожделения, и тем более не собирался выказывать невоздержанность в чужом доме.
Гу Минь и Гу Чжао примечали поведение юноши, в котором Гу Янь прочил будущего властелина Цинь, и про себя одобрительно кивали.
Гу Чжао поднял черную чашу с ритуальным вином-чжучан и после приветственного поклона осушил её до дна. Воинские обычаи мало подходили для пиршественных покоев, но Ин Чжэн, судя по всему, остался доволен таким простым проявлением уважения и ответил тем же.
Род Гу возвысился военными заслугами. Старший сын Гу Чжао, несмотря на молодые лета, уже носил ранг дафу. И пусть он служил не на опасной границе, где сыновья знати легко получали чины за головы врагов, его успехи не вызывали сомнений.
«Пусть их предки вышли из земель Чу — ныне они верные сыны Великого Цинь», — думал Ин Чжэн.
Заметив, что гость потерял всякий интерес к танцам, управляющий подал знак, и девицы бесшумно удалились, оставив мужчин для прямой беседы.
— В Сяньяне мой младший сын пользовался великим покровительством Вашего Высочества. Семья Гу безмерно признательна за сие, — произнёс Гу Минь, выдерживая положенный этикет, хотя всем было ведомо: три года назад именно Гу Янь укрыл вернувшегося из Чжао принца.
Ин Чжэн тихо усмехнулся и качнул головой:
— Не я оберегал учителя, а учитель спасал меня. Кабы не его обитель за пределами городских стен, укрывшая меня в те дни... хм.
Остальное выговаривать не требовалось — Гу Минь и Гу Чжао превосходно всё понимали.
Сии слова были не просто выражением благодарности. Ин Чжэн открыто подчеркивал свою близость с Гу Янем. В Сяньяне каждый знал, на чьей стороне стоит младший сын рода Гу. Напомнив о должности наставника-тайбао, принц явственно пытался привлечь весь род Гу на свою сторону.
И хотя род Гу держался в стороне от придворных распрей и борьбы за престолонаследие, слухи долетали и до Цишани. Нынешний царь не жаловал супругу, взятую в Ханьдане, однако принц Чжэн оставался старшим законным сыном, а сама царица обладала достаточным влиянием, чтобы удерживать положение. Других же сыновей, способных к государственным делам или войне, у царя не имелось. Гу Янь же со времени возвращения в родные края не преставал восхвалять мудрость принца Чжэня.
В собственной семье Гу Яня знали насквозь: при всей внешней мягкости он отличался высокой гордостью, и раз уж юный принц заслужил его искреннее восхищение, тот действительно обладал редким дарованием. Доверяя выбору младшего брата, Гу Минь не стал уклоняться от разговора и охотно поддержал беседу.
Когда водяные часы, переделанные Гу Янем, показали исход часа Хай, Гу Чжао, видя, что беседа далёка от завершения, откланялся.
Выйдя из покоя, он тихо расспросил слугу о брате. Узнав, что Гу Янь уже выехал из своей обители, Гу Чжао направился в собственные покои.
Прибытие принца Чжэня на гору Цишань означало одно: он намеревался вновь призвать Гу Яня в Сяньян. Служение роду оставалось долгом Гу Чжао, но его младший брат не обязан был жертвовать собой. Сяньян кишел опасностями. При всём таланте Гу Яня его подводило здоровье, а при дворе царили госпожа Хуаян и Чжао Цзи, с которыми трудно было сладить. Нынешний царь отличался мягким нравом и не мог укротить женские покои — достаточно взглянуть на засилье чусцев при дворе.
Какими бы великими дарованиями ни обладал принц Чжэн, он оставался урождённым Ин. Если ради великого дела понадобится принести кого-то в жертву, он без колебаний пожертвует приближёнными. Гу Чжао и сам поступил бы так же на его месте, но допускать, чтобы в роли жертвы оказался его родной брат, он не намеревался.
— О чём вздыхает Чжияо? — ласково спросила супруга — Чжао-ши, распуская его волосы.
Гу Чжао рассказал всё без таты и сокрушённо молвил:
— Положение безнадёжное. Три года назад А-Янь преподнёс Цинь земледельческие указания, устроив всё к пользе государства. Едва принц Чжэн проявил первые успехи, как А-Яня лишили должности и отправили домой. Ныне принц снова зовёт его. Не могу я смотреть, как брат снова отправляется в эту пучину!
Чжао-ши расчесала волосы мужа и с лёгкой улыбкой молвила:
— Прежде я видела в тебе лишь отважного воина, не ведавшего сомнений. А перед делами А-Яня ты рассуждаешь точно пугливая женщина.
— Брату проявлять заботу о брате — разве это женские речи? — возмутился Гу Чжао.
— А-Янь обладает великим даром, его помыслы объемлют небеса и землю, он не станет томиться в замкнутом покое, — мягко ответила Чжао-ши. — Судя по его делам, он давно всё решил. Я сегодня мельком видела принца Чжэня — он не похож на человека, забывающего благодеяния. Отъезд А-Яня три года назад имел причины, о которых мы не ведаем. Не спеши с выводами, супруг.
Гу Чжао размыслил над её словами и согласно кивнул:
— Твоя правда. Семья Чжао воспитала достойную дочь. Жена моя мудра и развеяла мои сомнения.
Он поднялся и отвесил ей поклон.
— Что ты делаешь! — Чжао-ши поспешно уклонилась от поклона и подняла мужа.
— И всё же надо первее спросить самого А-Яня, а уж потом говорить с отцом. Мы лишь догадываемся, не ведая его собственных мыслей. Дело важное, и нам, как старшим брату и сестре, не следует решать за него.
— Истинные слова, — согласился Гу Чжао.
Тут он вспомнил давний разговор с отцом о брате. Зная, что Чжао-ши хорошо знает нравы Гу Яня, он проговорил:
— А-Янь достиг пор, когда пора познать узы. Однако к знатным девам он хладен, и, похоже, питает помысел о разделенном персике. Если среди близких найдётся юноша приятного вида и доброго нрава, не приметишь ли кого для А-Яня?
Чжао-ши удивлённо приподняла брови:
— Прежде я не замечала за ним таких склонностей. Но если так, надобно заранее всё устроить. А-Янь столь хорош собой, что обычные девы рядом с ним смущаются. Да и телесная слабость его требует заботы — мужеский спутник смог бы лучше подсобить ему.
Она ощутила некоторую вину за то, что мало уделяла внимания брату мужа, который к тому же заботливо учил её сына.
— А ведомо ли тебе, кто именно по нраву А-Яню? — спросила она.
— Этого я спросить не успел — он сбежал в свою обитель, — развёл руками Гу Чжао. — Завтра он прибудет, я всё расспрошу и тогда скажу тебе.
* * *
— Молодой господин, прибыли, — раздался среди ночной тишины голос слуги.
Гу Янь очнулся от полудрёмы.
Обычно в такой час следовало переждать ночь на постоялом дворе и въезжать в общину с рассветом, но положение рода Гу позволяло делать исключения.
Повозка двинулась дальше, и вскоре во тьме выросли высокие стены из утрамбованной земли. По циньским мерилам такая стена в сотню шагов не пропускала стрелу глубже чем на полдюйма — укрытие надёжное.
В воротах виднелась надпись: «Община Цидун».
Смотритель ворот, принадлежавший к слугам рода Гу, издалека узнал экипаж молодого хозяина и незамедлительно отпер тяжелые створы. Едва повозка въехала внутрь, за спиной раздался тяжелый стук засова. Законы Цинь отличались суровостью, и пусть их исполнение зависело от людей, выставлять нарушения напоказ не следовало. Пропустив Гу Яня, смотритель наглухо запер ворота.
Отвезя племянника в покои старшего брата, Гу Янь вернулся в свой дом, привёл себя в порядок и лишь в час Сы отправился засвидетельствовать уважение родителям и встретить таинственного гостя.
Однако гостя у родителей не оказалось. Отец велел ему пройти к матери. Мать лишь спросила о здоровье, попросила не переутомляться и вскоре отпустила.
Всё происходящее казалось странным.
Гу Янь не мог видеть, но непрестанно размышлял. Срочный вызов, а затем полное равнодушие... Неужели родители решили проучить его за нежелание вступать в брак и теперь просто усыпляют бдительность?
«Неужели в самом деле?..»
— А-Янь, — раздался неподалёку голос старшего брата.
Гу Янь повернулся на звук и склонился в поклоне:
— Старший брат. Я только что выбыл от матушки и иду в книжный покой.
— Матушка не стала удерживать тебя для беседы? — с улыбкой проговорил Гу Чжао. — Стало быть, ты всё ещё досаждаешь ей! Впрочем, когда ты несколько дней назад ушёл в обитель, она не стала тебя удерживать, так что и ныне взыскивать не станет.
Ми-цзи из рода Ми-Цюй не выказывала гнева открыто, но про себя сокрушалась о нежелании младшего сына связывать себя узами брака. Она считала это упущением собственного воспитания, а потому не вымещала досаду на Гу Яне.
Братья пошли по галерее.
— Нашёл бы ты себе красавицу, и матушка перестала бы сетовать, — заметил Гу Чжао. — Скажи, кто тебе по душе, я попрошу жену присмотреть кого-нибудь.
— Брат, — Гу Янь со вздохом коснулся уголков слепых глаз. — Я никогда не видел женской красоты и не ведаю страстей. Мой разум полон речений мудрецов. У меня нет помыслов о любви — не из упрямства, а оттого, что меня влечёт нечто куда более великое.
Гу Чжао поглядел в его чистые, точно прозрачный хрусталь, глаза и тихо спросил:
— Ты желаешь уподобиться святым мудрецам, открыть новую эру для Поднебесной и оставить учение на десять тысяч поколений?
— А если я скажу — да?
В этих словах звучала гордость, чуждая привычной скромности эпохи Сражающихся царств. Гу Янь не был коренным уроженцем этого века, и прежняя жизнь оставила в его душе прямую уверенность, не свойственную людям настоящего.
Воспитание обтёсывало его дух, но не могло изменить его сути. С чужими он носил личину безупречного благородного мужа, но рядом с единокровным братом не желал притворяться.
Гу Чжао изумлённо замер, а затем громко рассмеялся:
— Когда ты родился, гадатели изрекли: «Второй сын будет знатен сверх меры». Отец тогда перепугался, ибо такая знатность не по чину простому дому. А после один странник предрёк: «Феникс вылетит из горы Цишань». Лишь увидав, что ты растёшь крепким, родители успокоились. Я-то мыслил, то были лишь льстивые речи ради награды, а ныне вижу — в моём брате действительно сокрыто великое предназначение! В нашем доме произрастёт святой мудрец!
Гу Янь опустил взор:
— Я виноват перед родом.
Неженившийся вовремя подлежал штрафу — в эти времена его взыскивали доспехами или лишением рангов. Не имея военных заслуг и не обрабатывая землю, он ощущал невольную вину.
— Что за речи! — Гу Чжао похлопал его по плечу. — Наш дом не из самых пышных, но пару знатных рангов удержит. А что до штрафных доспехов — твоё бумажное дело за эти годы принесло столько, что хватило бы на десяток боевых колесниц. Несколько панцирей — малая плата.
Люй Бувэй вёл дело честно: даже после отъезда Гу Яня из столицы их дело продолжалось, и гигантские доходы исправно отсылались на Цишань. Обитель Гу Яня содержалась на эти средства, а остаток поступал в семейную казну.
Гу Янь благодарно улыбнулся брату.
— Однако, если отец станет вопрошать, не будь столь прям, — предупредил Гу Чжао у дверей книжного покоя. — Выражайся иносказательно. Понимаешь?
— Ведаю, ведаю, — потирая ушибленное плечо, пробормотал Гу Янь.
— О чём же надобно выражаться иносказательно? — неожиданно раздался сторонний голос.