Стояла пора весеннего пахотного полива. В ту эпоху земледелие еще оставалось крайне примитивным: по весне выжженную от сухостоя стерню заливали водой, давая почве перепреть вместе с золой. Лишь когда уходила вода, в рыхлую землю бросали семена. Так что весенний запуск воды в поля был не просто поливом — он заменял полноценное удобрение.
Появление органических удобрений частично решило бы проблему, но этот метод требовал времени и глубоких навыков — сломать вековые традиции за один день было невозможно.
Гу Янь прекрасно понимал: сложная система глубокой вспашки и боронования появляется лишь тогда, когда земля становится дефицитом. Сейчас же Поднебесной не хватало не полей, а рабочих рук. Без вмешательства извне подобный хищнический способ обработки почвы просуществовал бы еще не одно столетие.
Однако при мысли о том, как старики с ссутулившимися от тяжелого труда спинами и смуглыми, иссохшими плечами еле тащат мотыги, надеясь собрать хоть немного больше зерна, как совсем еще дети выходят в поле вместо ушедших на войну отцов, Гу Янь ощущал тупую боль в груди. Он осознавал: даже если ради изменений придется снова пройти через тьму, оно того стоит.
Конечно, он мог бы остаться в стороне. Но эта земля стала его домом. Она взрастила его. Он не был здесь ни чужаком, ни сторонним наблюдателем. Все, что происходило на этих равнинах, сплеталось с его собственной судьбой — любовью и болью, от которых не избавиться до конца дней.
Как он мог сложить руки, когда в его силах было хоть что-то изменить?
Значит, надо начать с малого. С водотоков.
Географически равнина Гуаньчжун не являлась классической аллювиальной низменностью — это была гигантская осадочная речная долина. А в подобном рельефе водная сеть крайне невнятна: там, куда русла еще не дотянулись или где реки изменили ход, пресная вода оставалась в страшном дефиците.
Именно поэтому крестьяне непрерывно дрались за водопой. Наделам, лежащим у самой воды, повезло, но тем, что ютились чуть дальше, влаги катастрофически не хватало.
Когда Ханнь Ту привел спотыкающегося Гу Яня к дерущейся толпе, свалка уже утихла. Крестьяне знали, что самоуправство и драки караются законом, но в пылу запала обо всем забыли. Теперь же, углядев благородного отрока, они откровенно струхнули. Слуга, прибежавший чуть раньше расспросить о причинах ссоры, обмолвился, что этот юноша — их новый староста.
Само собой, все понимали: должность старосты — лишь формальность. Государь просто пожаловал эти земли знатному мальчику. В округе не было ни наемных пахарей, ни государственных рабов — пустующая община. Из-за отсутствия хозяина соседние деревни и дерзнули урезать местную воду.
Кто же знал, что в этот день молодому господину вздумается прогуляться?
Старосты соседних общин хоть и пытались в душе воспользоваться ничейным положением земли, перед Гу Янем отвечали предельно покорно.
Благородный юноша не стал гневаться из-за драки. Он лишь спокойно кивнул:
— Общины Дерева Акации и Под Ивами расположены ниже по течению. На моих землях пахоты немного, верхняя вода мне без надобности. Забирайте, сколько нужно, и не деритесь.
Ханнь Ту вовремя вставил:
— Но если вести воду снизу, придется огибать Академию. Шуметь под окнами... — Он явно опасался крутого нрава принца Чжэна.
Почуяв близость сева, крестьяне и наемные работники наперебой запричитали, божась, что будут вести себя тихо, словно мыши, дабы не тревожить покой господина.
— Тише вы! Не шумите!
— Тсс! Молчите, кому говорят!
Старосты не могли сдержать взволнованный люд. Хоть они и сами торопились, но понимали: если стрясется беда и господин прогневается, им не несдобровать. Убийство — преступление, но жизнь бесправного государственного раба не стоит ничего; у знати хватит средств, чтобы возместить урон государству.
Гу Янь нахмурился. Слыша, как нарастает гул и как старосты готовы чуть не разрыдаться от страха, он на мгновение задумался и предложил:
— А что, если мы пророем арык и отведем канал? Тогда вам не придется каждый день таскать воду в гору.
* * *
— Если прорыть канал сверху вниз, как, по-твоему, А-Чжэн, следует поступить? — тихо спросил Гу Янь, сидя в кабинете напротив юноши.
Хотя он составил для Ин Чжэна учебные пособия, тот явно не горел желанием по ним заниматься. Наследник лишь вскользь пролистывал свитки, после чего принимался по памяти переписывать древние трактаты из княжеских хранилищ. Он больше не пытался притворяться обычным ребенком. Гу Янь не стал расспрашивать, откуда мальчику ведомы книги, которых тот физически не мог видеть, и после раскрытия карт просто не заставлял его следовать общей программе.
Он решил сменить подход. Концепция «изучения вещей для постижения знания» казалась весьма перспективной. Хотя китайская цивилизация веками взращивала мудрецов и праведников, внутренняя суть познания мало менялась, лишь принимая новые формы в смене эпох. И пусть их разделяла тысяча лет, учение Сунской эпохи должно было усваиваться легче, чем научный подход его собственного времени.
К тому же Гу Янь привлекал будущего главу империи к усердному изучению учения Мо-цзы еще и потому, что лишь вещи, созданные при участии Ин Чжэна, могли получить признание Небесного Дао.
— Нагнать людские ресурсы, разметить межи и поля, а уж затем копать, — ответил Ин Чжэн, даже не подняв головы от «Книги правителя Шан», текст которой знал наизусть. — Если учитель желает затеять масштабное строительство, надежнее доложить царю. Делом должны заниматься ополченцы и мастера из Малого министерства.
Малое министерство в представлении Ин Чжэна означало не просто ведомство, а целое сословие ремесленников, отвечавших за измерения, строительство и гидротехнику. В Цинь почти не тратились на роскошь, отчего мастеров по созданию парков и музыкальных инструментов насчитывалось мало, зато прикладных умельцев — особенно по части воды — хватало с избытком.
Что же касается самого Гу Яня, то строением каналов по собственному произволу он заниматься не имел права. Ин Чжэн легко разгадал замысел учителя. Он не возражал — ему и самому было любопытно глянуть, на что способен Гу Янь, — но суровая реальность законов Цинь стопорила любую низовую инициативу.
Гу Янь едва заметно моргнул. При движении его темно-синее одеяние с широкой каймой тихо зашуршало. Ин Чжэн поднял взгляд — и в тот же миг ощутил прикосновение ко лбу.
Сидевший напротив юноша был изящен и благороден. Слепота ничуть не умаляла его величия. Его пальцы, холодные и гладкие, словно белый нефрит, легли на лоб Ин Чжэна, а длинные ребра ресниц отбрасывали на щеки веерные тени.
— Я спрашиваю тебя, как это сделать, а не о том, позволено ли нам.
— Проверяете мои знания?
Ин Чжэн хотел было нахмуриться, но прохладные пальцы уже разгладили складку между бровей.
— Мы сотрудничаем, — с легкой улыбкой отозвался Гу Янь.
«Сотрудничаем...» — мысленно повторил Ин Чжэн.
Слепой юноша еще в детстве прославился познаниями в земледелии, а теперь вознамерился спроектировать водный канал — что, впрочем, тоже напрямую касалось пахоты. Если же они возьмутся за разработку гидротехнического сооружения вместе, это неизбежно привлечет внимание царя...
Шанс попасть во дворец, которого он так долго ждал, наконец откроется перед ним! В прошлой жизни ему не довелось увидеть ныне правящего царя Чжаосян-вана, о чем он всегда жалел. Проявить себя и получить аудиенцию — лучший исход. А уж в том, что царь оценит его дарование, Ин Чжэн не сомневался: достаточно будет лишь слегка приподнять завесу над своими талантами.
Гу Янь, похоже, насквозь видел его замыслы... Небожитель, что с него взять.
Сам же Гу Янь рассчитывал использовать эту возможность, чтобы проверить гипотезу: действительно ли любое дело, к которому приложит руку Ин Чжэн, обретает одобрение Небес? К тому же задача не казалась сверхсложной.
Имея свои планы, оба мгновенно пришли к согласию.
За последние несколько дней Гу Янь детально изучил окрестности и мысленно восстановил местный ландшафт. Обмакнув палец в пиалу с водой, он прямо на столе по памяти набросал топографическую карту с изолиниями, обведя ключевые точки водозабора. Выяснилось, что земли ближайших общин находятся в верхней части местного водосбора. Слова Ханнь Ту о том, что их Академия расположена «вверху», были верны лишь относительно.
Речушка берет начало в горных ущельях, стекая спокойным ручейком. Но ниже по склону, пополняясь подземными ключами, поток набирает силу и превращается в бурлящий быстрик, откуда крестьянам нижних деревень крайне трудно черпать воду.
Речное русло пролегает значительно ниже полей. Обрывистые берега и стремительное течение делают прямой водозабор невозможным. Им нужен был не просто арык, а устройство для подъема воды.
Первоначально Гу Янь планировал спроектировать накопительную систему каналов, связывающую соседние общины: собирать влагу в сезон дождей и орошать поля в засуху. Но на прокладку каналов ушли бы месяцы, а помощь земледельцам требовалась прямо сейчас. Механический подъем воды решал проблему куда быстрее.
Ин Чжэн молча смотрел на странный рисунок. Водяные разводы на столе быстро высыхали, но искусно выведенные линии навечно отпечатались в его памяти. Когда Гу Янь начал излагать свои мысли, Ин Чжэн все еще размышлял над геометрией этих узоров.
Он бесцеремонно прервал рассуждения учителя о бедах крестьян-арендаторов:
— Учитель, не лучше ли сначала объяснить мне значение этих линий? А уж потом мы вместе займемся вашим водоподъемным колесом.
Топографическая карта с изолиниями высот — один из самых точных способов отображения рельефа. Картам того времени уже были знакомы понятия масштаба, ориентирования и условных знаков — военные и кадастровые чертежи в Цинь выполнялись с высоким мастерством. И если бы чертеж Гу Яня не выглядел настолько непривычно, Ин Чжэн едва ли стал бы перебивать.
Обучать ученика, обладающего такой базой, было одно удовольствие. Гу Яню требовалось лишь дать легкий намек, как Ин Чжэн на лету схватывал суть.
— Значит, расчет масштаба можно сделать еще точнее? — спросил Ин Чжэн. Они оба без лишних церемоний сидели прямо на полу, наблюдая за тем, как Гу Янь вычерчивает счетные палочки на утоптанном песке. — Но для точных вычислений необходима единая система мер. Какую меру длины используете вы, учитель?
Ин Чжэн вспомнил, как в прошлой жизни сурово насаждал единые стандарты мер и весов по всей империи. Падение его династии было тесно связано с этой жесткой политикой. Но как поступить теперь?
«Промоина в плотине шириной в муравьиную нору разрушит тысячеликую дамбу; дыра размером в щепоть сажи сожжет дом в сто локтей».
Он не собирался сваливать гибель государства лишь на никчемность потомков — причины кроются глубже, в самых основаниях созданной им системы. Он искренне желал исправить ошибки, но не всегда мог отделить благотворное от губительного. И раз разговор зашел о мерах, стоит испытать учителя.
Гу Янь задумался. Чтобы объяснить концепцию эталонного метра, пришлось бы начинать с устройства Вселенной.
Он отцеплял от пояса костяной резательный нож. В памяти всплыли образы сотен измерительных приборов, хранившихся в его прежней жизни. В конце концов перед глазами встал предмет из профессорского кабинета — копия исторического эталона.
Брусок из платино-иридиевого сплава. Простой, без украшений, слегка тусклый и серый. Он стоял на резной этажерке среди изысканных старинных артефактов, выглядя нарочито скромно. Но в этой скромности таилась колоссальная сила.
Лишившись зрения, Гу Янь обрел невероятную чуткость остальных чувств. Удерживая в памяти образ платинового бруска, он приложил лезвие к гладкой поверхности стола и провел ровную, непрерывную черту слева направо — без единого колебания или скоса.
На дереве осталась идеальная прямая линия. Он высек ее не на земле, а на столешнице, понимая: этот эталон длины потребуется ему еще не раз, и надежнее запечатлеть его на твердом дереве, чем на зыбком песке.
Начерченная линия в сознании слепого мастера слилась с воспоминанием об эталонном метре, пронесясь сквозь толщу тысячелетий прямо к кончикам его пальцев. Никогда прежде Гу Янь не ощущал с такой звенящей отчаянной ясностью: назад пути нет. Он навсегда остался здесь.
Ин Чжэн уловил мгновенную тень печали, скользнувшую по лицу учителя, а затем перевел взгляд на черту на столе. Одна-единственная линия заставила наставника погрузиться в тоску... Каково же ее предназначение?
Он тихо постучал пальцами по столешнице, возвращая Гу Яня из воспоминаний, и с невозмутимым видом спросил:
— Зачем вы высекли эту черту, учитель? Ученик не понимает.
— Установление правил и определение эталонов есть начало всех мер и весов, — ответил Гу Янь, касаясь пальцами свежего выреза.
Пройдут века, и человек по фамилии фон Гумбольдт измерит длину земного меридиана, разделит его на десятичные доли и подарит человечеству единицу, которой станут пользоваться миллиарды людей. А платиновый эталон метра установят в университете, основанном его братом Вильгельмом.
— Лишь когда между Небом и Землей появляется мера, возникают числа. Разделив мир поровну, мы получаем единую нить, коей можно измерить Поднебесную.