Ин Чжэн действительно пытался обсудить с правителем вопрос о бумаге, но к согласию они так и не пришли, отложив решение в долгий ящик. Лишь после того, как завершилось строительство водяной мельницы, принц снова отправился во дворец. Вернувшись, он признался, что ван, кажется, смягчился. На том Гу Янь и выбросил эти заботы из головы.
Но указ, принесённый евнухом, звучал иначе:
— Королевский правнук-наследник Чжэн подрос, а потому надлежит избрать ему достойных наставников. В скором времени ему следует вернуться во дворец, дабы обучаться у докторов Академии.
Иными словами, Гу Яня отстранили. Ван сохранил ему лицо, не став заявлять напрямую, что опасается вреда от его «хитроумных изобретений», способных развратить юный ум Чжэна — хотя тот, возможно, и так уже подпал под это влияние.
Мысли Гу Яня стремительно сменяли одна другую. Чжэн несколько раз ходил убеждать правителя, производство и продажа бумаги продвигались без сбоев, а сам Гу Янь уже взялся за составление детского букваря. Правитель явно дал молчаливое согласие на их замыслы. Зачем же тогда именно сейчас снимать его с должности?
Едва посланник удалился, Гу Янь перевёл взгляд на мальчика. Тут-то и сказалось едва заметное улучшение зрения: прежняя слепота лишала его возможности читать по лицам, но теперь он смог различить смутные черты. Ин Чжэн оставался безучастен. Ни вспышки гнева из-за смены наставника, ни тени досады от собственной неудачи — даже удивления не было.
Похоже, между юным принцем и правителем существовал негласный уговор.
Гу Янь сохранял невозмутимость.
— Стало быть, правитель решил сберечь меня для тебя? — со слабой улыбкой спросил он.
Из века в век владыки поступали так со своими наследниками: укрывали способных людей подальше от двора, берегли ценные умы до поры до времени, чтобы новый правитель мог лично протянуть им руку и снискать благодарность.
Удалить юное дарование в глубинку означало уберечь его от неизбежной грызни за власть. Такой человек оставался безупречно чист.
«Правитель Цинь чувствует, что его дни сочтены», — подумал Гу Янь. Оттого и торопился подготовить опору для правнука. Ведь на пути к престолу предстояло миновать ещё как минимум двоих владык. Царь Чжаосян-ван, не обладая даром предвидения, не мог знать, что и его сын, и внук окажутся недолговечны, а у руля государства совсем скоро встанет юнец.
Потому-то он и решил отослать Гу Яня — подальше от безрассудного Повелителя Анго и непредсказуемого Цзинь Цзычу.
Знай Ин Чжэн, о чём размышляет наставник, он лишь усмехнулся бы его наивности. И всё же, судя по исходу, Гу Янь угадал верно. Когда тот вскользь высказал свою догадку, принц молча согласился.
Правитель отвёл на сборы немало времени. Гу Янь передал должность старосты общины Ин Чжэну, а сам окончательно лишился какого-либо чина. На душу невольно накатила легкая грусть.
— Учитель, что это?
К тому моменту, как Гу Янь закончил несколько притч, тьма снова сомкнулась перед ним. Он кротко принял эту беспросветность, понимая, что до возвращения зрения могут пройти годы. Но вспоминались звонкие детские голоса, и тьма переставала казаться жуткой: солнце всё равно взойдёт, а будущее страны произрастает именно из этого ребячьего смеха.
Технические перемены, которые неизбежно наступят, дети должны осмыслить заранее. Лишь тогда завтрашний день перестанет пугать неопределенностью. Стоит лишь направлять мысли — и любое будущее можно предугадать.
Разумеется, как бы Гу Янь ни объяснял свои помыслы, Ин Чжэн не смог бы их разделять. Лишившись чужих глаз, Гу Янь снова погрузился в безмолвный мрак.
Пока они собирали вещи, Чжэн принёс из кабинета несколько костяных пластинок, которых прежде не видал. Странные знаки, вырезанные на них, дышали древней тайной. Догадавшись, что перед ним те самые гадательные кости ушедших эпох, о которых упоминал наставник, принц решил расспросить его.
Гу Янь тихо сидел в кабинете. Казалось, сама эта атмосфера создана для него: старые бамбуковые дощечки, въевшийся запах сырости и густые нотки туши. Он был словно сошедший со страниц предания мудрец. Ин Чжэн слегка поморщился, решив про себя, что надо бы купить наставнику тушь получше — чтобы хотя бы едкий запах не терзал его обоняние.
Положив кость рядом с рукой Гу Яня, принц спросил:
— Не знаю, откуда у учителя сие, прежде я подобного не встречал.
— Гадательные кости, — улыбнулся Гу Янь.
Родовые земли клана Гу некогда располагались на месте одной из столиц династии Шан. За тысячелетие те места сровнялись с землей, но древности лежали не так глубоко, как в поздние времена — бывало, крестьяне при пахоте случайно выворачивали из земли подобные обломки. Заботиться о сохранении древних реликвий тогда никто не думал, а земледельцы принимали их за странные камни и отбрасывали прочь. Гу Янь же подобрал несколько штучек для собственной коллекции.
В прежней жизни ему не выпадало случая подержать в руках нечто подобное, а теперь представилась возможность потешить душу.
— Это обломки, оставшиеся после жертвоприношений правителей Шан и Чжоу, — пояснил он. — На них высечены вопросы, с которыми обращались к духам.
Поскольку правители всех царств и ныне приносили жертвы предкам, Ин Чжэну не требовалось долгих объяснений.
— И всё это — древние письмена?
В те времена бытовало простодушное убеждение, будто прошлое во всём превосходит современность, а эпохи древних владык были куда чище нынешней смуты Периода Чжаньго. Ин Чжэн не был чужд этих мыслей. И хотя Гу Янь самым обыденным тоном объяснял, что перед ним лишь одна из ранних форм письменности, принц с нескрываемым увлечением принялся разглядывать знаки.
Письменность Шести царств исказилась до неузнаваемости. И хотя древнее письмо дачжуань служило для них общей основой, именно в Цинь оно сохранило наибольшее сходство с письменами на костях — Гу Янь даже подозревал, что прагматичным циньцам просто лень было придумывать новые знаки. Опираясь на знание циньских иероглифов, Чжэн, к собственному удивлению, смог разобрать несколько надписей.
— Это знак «ван»? — уверенно спросил он, протягивая пластинку.
Гу Янь коснулся пальцами знакомых резных линий и улыбнулся:
— Верно. Это «ван», правитель.
— Он похож на нынешнее написание, но отчего поперечная черта изогнута? Будто... — Ин Чжэн ухмыльнулся.
Гу Янь мгновенно понял, к чему клонит ученик. Тот хотел знать, какой смысл наставник вкладывает в само понятие «повелитель». Людям свойственно такое любопытство: имея собственный ответ, они всё равно не могут удержаться от желания узнать чужие мысли.
Не желая углубляться в подобные рассуждения, Гу Янь лишь спокойно ответил:
— Начертание знаков берёт начало либо в окружающих вещах, либо в самом человеке. Взгляни на этот знак: разве не напоминает он лезвие боевого топора?
— Выходит, правитель — это война и завоевания?
Важнейшие дела государства — это жертвоприношения и война. Ин Чжэн, хорошо понимавший суть древней мудрости, кивнул, но тут же уловил нестыковку:
— А как же знак «хуан» — император?
Этот вопрос бил в самое уязвимое место. Большинство гадательных костей использовалось шанскими и чжоускими владыками, а те именовали себя ванами или ди, но никогда — «хуан». Сдержанность древних китайцев проявлялась даже в этом: редкий правитель дерзал возвеличивать своё имя в обращениях к предкам. Лишь со временем, когда чжоусцы стали отливать бронзовые треножники, тексты молитв сделались длиннее.
Гу Янь не мог отвечать напрямую, а потому спросил в ответ:
— А кем же хочешь стать ты, А-Чжэн?
— Титула вана уже недостаточно, — твёрдо произнёс Ин Чжэн. — Наше царство Цинь уничтожило храмы дома Чжоу. Если мы продолжим довольствоваться прежним титулом, это будет не скромностью, а лицемерием. Что же до титула «ди» — правителя-императора... Едва ли слава Пяти Древних Владык сравнится с великими деяниями Цинь.
«Замахнулся на титул Трёх Владык — "хуан"», — с легким смешком подумал Гу Янь. Ещё не став Шихуанди, Ин Чжэн уже проявлял такую гордыню! Что же будет дальше?
Впрочем, Гу Янь не видел в этом ничего дурного. Есть люди, коим суждено вершить историю; их имена остаются в веках, и у них есть право на гордость.
— Станешь ли ты «ди» или «хуан» — постичь это ты должен сам. Я не смогу тебя научить, — качнул головой Гу Янь. — У настоящих владык есть черты, недоступные обычным людям. Но им нельзя научить. Настоящий дракон рождается, а не воспитывается.
— Учитель не желает мне отвечать? — насупился Ин Чжэн. Подобные речи о «самостоятельном постижении» всегда казались ему попыткой уйти от ответа. А ведь Гу Яню предстояло вот-вот вернуться в горы Цишань, и неизвестно, когда они увидятся вновь. Принц хотел узнать правду сейчас: каким Гу Янь видит идеального властелина?
Поняв, что уклониться не удастся, Гу Янь ласково провел пальцами по гладкой кости, хранящей дух древней мудрости.
— Этот путь тебе предстоит пройти самому, А-Чжэн, — проговорил он, устремив на мальчика незрячий взгляд.
Он был совсем юн, но удивительно хорош собой. В чувствах Ин Чжэна к наставнику не было ничего нечистого, но это совершенство невольно завораживало. Ему довелось видать немало красавиц из Шести царств, однако лишь сейчас он испытал истинное потрясение. Но в отличие от их первой встречи, Ин Чжэн вдруг осознал: внешняя красота лишь стесняет учителя. Истинно возвышенным его делал внутренний свет, стирающий даже границы возраста.
— Ныне ты ещё не взошёл на престол, но оказавшись на нём, поймёшь...
— Мой враг — не Поднебесная. Мой враг — я сам, — закончил за него Ин Чжэн.
Став властелином Поднебесной, он столкнется не с внешним противником, а с собственным необузданным нравом и гордыней. Когда человек достигает заветной цели, пороки его характера проявляются с разрушительной силой.
А для молодого государства изъяны правителя смертельны.
Если он действительно намеревался превзойти Трёх Владык и затмить Пять Императоров, предстоял длинный путь.
Ин Чжэн постоянно размышлял о гибели Цинь в своей прошлой жизни, отчего привык винить во всём себя. Гу Янь не знал о его перерождении, но никогда не оспаривал этой привычки искать причины в себе — это было полезно для становления личности. И всё же для истинного государя подобных мыслей недостаточно. Прежде Гу Янь полагал, что времени впереди много, не желая гасить в мальчишке тягу к размышлениям. Но теперь времени не оставалось. Неизвестно, когда удастся вернуться в Сяньян, а потому следовало не только расчистить перед Ин Чжэном путь, но и напомнить, чтобы тот не недооценивал себя.
— А-Чжэн, не подняться ли нам завтра на гору — пособирать хризантемы?
У жителей царства Чу бытовал обычай: осенью собирать хризантемы и заваривать из них отвар. Прежде этим занималась мать, но теперь, когда её не было рядом, Гу Янь решил отправиться сам.
Ин Чжэн понял, что наставник хочет сказать ему нечто важное, и молча кивнул.