К тридцатому году правления Шихуанди Гу Янь принялся готовиться к собственным похоронам. Причиной тому служил вовсе не въевшийся в умы обычай лично подбирать себе усыпальницу в месте с безупречным фэншуй. Просто в какой-то момент он с пронзительной чёткостью осознал: их разногласия с Ин Чжэном стали неразрешимыми.
Он готовил постель для своего последнего сна.
Бывали, конечно, минуты, когда за чашей вина правитель и его верный слуга беседовали столь доверительно, что Гу Янь корил себя за излишнюю подозрительность. Океанская флотилия наконец снялась с якоря и ушла в неизведанные дали — проект, на разработку и воплощение которого ушло долгих двадцать лет. Пусть эта экспедиция и не сулила казне скорой выгоды, сам дух отважного поиска новых земель был бесценен, и Ин Чжэн, казалось, искренне радовался успеху.
Однако подобная идиллия случалась всё реже. Помощников и правого министра при Гу Яне стали менять с пугающим постоянством. За сорок лет на посту верховного канцлера он ни разу не сталкивался с подобной чехардой в ведомстве. Способных, толковых людей безжалостно отсылали на дальние границы или под видом повышения переводили в праздные приказы. Пусть на поверхности всё выглядело гладко — его ученики Гань Ло, Чжан Цан и Люй Эсюй занимали высшие посты, а Люй Эсюй и вовсе вошла в число трёх высших сановников, — Гу Янь отчётливо понимал: Ин Чжэн начал его опасаться.
Едва ли то была осознанная вражда — скорее, подсознательная тревога владыки, уверовавшего в абсолютность своей власти. Но Гу Яню, привыкшему не слишком полагаться на монаршую привязанность, хватило и этого.
Гу Янь лишь сокрушённо усмехнулся. Он всегда предпочитал просчитывать самые худшие сценарии, а потому даже тени предчувствия ему вполне хватило, чтобы позаботиться о неизбежном.
— Стало быть, Учитель вознамерился уладить дела земные? — подал голос Чжан Цан.
За прошедшие годы он отрастил бороду, перешагнул сорокалетний рубеж и, занимая пост ректора Императорской академии, всё больше походил на своего наставника: лицо его оставалось непроницаемым, а чувства — надёжно укрытыми от чужих глаз. Даже узнав, что человек, обучавший его долгие годы, готовится к уходу, он не выразил ни малейшего изумления.
— И где же Учитель желает обрести покой? — спросил Чжан Цан сдержанно, хотя в его голосе проскальзывала глухая, едва сдерживаемая тоска.
Гу Янь мягко улыбнулся:
— Недостойному потомку не следует возвращаться в родовую усыпальницу.
Он слишком долго жил вдали от родного очага и, даже став первым сановником империи, не принёс клану особых почестей. Его старший брат так и остался обычным маркизом, не занимавшим никаких государственных должностей, а племянники пробивали себе дорогу исключительно собственным трудом, никогда не прикрываясь именем всемогущего родственника.
Это был неоспоримый факт, и Чжан Цан понимающе кивнул. Попытавшись сбросить гнетущую тяжесть с души, он произнёс:
— Его Величество, без сомнения, дарует вам право покоиться подле царской усыпальницы. Как Учитель смотрит на то, чтобы приготовить место в Линьтуне?
Линьтун был местом строительства императорского мавзолея, и для верного сподвижника лучшего упокоения трудно было помыслить.
Однако Гу Янь лишь качнул головой:
— Я не стану просить об этом Его Величество.
Подобное решение требовало высочайшего соизволения, но Гу Янь не желал открывать свои замыслы Ин Чжэну.
Проведя подле наставника много лет, Чжан Цан мгновенно уловил подтекст. Тяжело вздохнув, он не стал развивать опасную тему и лишь тихо спросил:
— Как же тогда поступить Учителю?
В глубине души он отчаянно молился, чтобы из уст наставника не прозвучало страшных слов о скромном погребении без поминального храма.
Гу Янь по привычке устремил взор к окну, хоть давно уже ничего не видел. Пальцы его непроизвольно поглаживали рукоять меча на поясе.
— Если бы выбор оставался за мной, — произнёс он негромко, — я просил бы развеять одну часть моего праха над водами речки Вэйхэ, другую — развеять по ветру над хребтом Циньлин, а третью — вернуть брату.
Даже не желая возвращаться в семейный склеп, он всё же жаждал остаться рядом с близкими — хотя бы малым воспоминанием.
Звяк!
За дверью раздался резкий, звонкий звук, заставивший Гу Яня вскинуть голову, а Чжан Цана — очнуться от оцепенения. Ректор стремительно поднялся и отворил дверь. На пороге, на коленях, суетился его младший соученик, пытаясь собрать поднос и разлетевшиеся по полу пиалы.
Обходя лужицы, Чжан Цан подхватил кувшин с медовым отваром. К счастью, крышка выдержала, и напиток не пролился. Накрыв своей ладонью дрожащие пальцы Гань Ло, он тихо приказал:
— Не заставляй Учителя тревожиться.
Гань Ло сдержал порыв, глубоко вдохнул, возвращая лицу привычное спокойствие, и молча кивнул. Быстро наведя порядок, они вместе вернулись в комнату, стараясь выглядеть как ни в чём не бывало.
Гу Янь проявил чуткость и не стал расспрашивать. Гань Ло был моложе наставника всего на девять лет, но под этим незрячим, туманным взглядом чувствовал себя абсолютно беспомощным. Губы его задрожали. В юности он гордился своей холодной рассудительностью и способностью беспристрастно разбирать государственные дела, но с годами, видя, как день за днём угасает жизненная сила Учителя, стал куда ранимее.
Ему нестерпимо хотелось обвинить Императора. Учитель отдавал государству все свои силы на протяжении сорока лет, бок о бок с владыкой воздвигая великую державу. Границы Цинь простирались на тысячи ли, народ жил в достатке и покое — и за каждым из этих успехов стоял нечеловеческий труд Учителя! Каждая его заслуга была достойна быть высеченной в веках!
Даже если отбросить величие сделанного — разве не заслужил он элементарной благодарности за преданность? Теперь же, когда империя окрепла, Его Величество спешил избавиться от своего верного соратника, лишая его всякого влияния.
И довёл до того, что пятидесятилетний сановник вынужден сам готовить свои похороны и просить развеять свой прах по ветру.
Гань Ло сжал губы. Голос его пресекся:
— Учитель... Зачем же заходить так далеко?
В его представлении Государь всё ещё сохранял память о былой привязанности, да и в совете между ними до сих пор царило согласие.
— Вчера ведь только утвердили новый указ о подданных народах и заморских землях, — выдохнул Гань Ло. — Вы с Его Величеством были единодушны... С чего же вдруг?..
Слова застряли у него в горле. Он не смог продолжить, ибо сознавал жестокую правду: Государь действительно тяготился Учителем.
Учитель потратил первую половину жизни на то, чтобы выстроить безупречный государственный механизм. Ныне эта система работала идеально, а число преемников на его пост давно перевалило за десяток. Государство более не нуждалось в Гу Яне.
Или, вернее сказать, империя перестала зависеть от кого бы то ни было одного.
— Никто из нас не незаменим, верно? — с мягкой улыбкой произнёс Гу Янь. Он лёгким, привычным жестом постучал по столу, призывая Гань Ло взять себя в руки.
Чуть прищурив слепые глаза, он тепло продолжил:
— Знаешь, а ведь я, кажется, никогда не рассказывал вам о своём прошлом. В глубоком детстве я и понятия не имел, к чему предназначен. Я рос болезненным ребёнком, в дом непрестанно звали знахарей и колдунов, и однажды я даже чувств лишился от страха перед их ритуалами.
Позже телесные недуги немного отступили, но я по-прежнему безвылазно лежал на ложе с книгами. Мне было лет пять или шесть, когда я впервые увидел, как трудится в поле крестьянин, и подумал: а что, если я смогу облегчить его долю? Я попросил у родных несколько му земли и принялся хозяйничать. И надо же было такому случиться: моя брошенная делянка принесла урожай куда больший, чем добрые пашни! Об этом доложили уездному правителю в Цишани, а там весть дошла и до ушей царя Чжаосян-вана. Примерно тогда же я и лишился зрения.
Чжан Цан и Гань Ло никогда не слышали от Гу Яня подробностей его юности. Старший ученик тихо скользнул в комнату и присел подле Гань Ло, словно в детские годы, когда они заворожённо слушали старинные предания своего наставника.
— До той поры я не замечал в себе ни малейшей склонности к управлению государством, — тихо говорил Гу Янь. — Единственным моим желанием было получить надел в Цишани, жить в тепле, сытости и за книгами. А если бы родичи не захотели выделять мне долю, я с радостью остался бы домашним дармоедом.
Вспоминая себя пятилетнего, Гу Янь посветлел лицом:
— А потом меня посетила мысль: быть может, небо карает меня за то, что я пытаюсь изменить уклад жизни людей? Быть может, знания, непонятно откуда явившиеся в моём разуме, предназначены лишь для меня одного?
Когда мне исполнилось девять, царь Чжаосян-ван прибыл во дворец Цинянь. Вспомнив о моих скромных успехах на ниве земледелия, он даровал мне аудиенцию. Я рассчитывал получить должность мелкого смотрителя пашен, но... жизнь распорядилась иначе.
История о том, как в десять лет Гу Янь стал наставником наследника престола, была известна каждому в Поднебесной, и он не стал повторяться.
— В те годы я искренне возомнил себя великим гением, призванным служить народу. Грудь моя распиралась от высоких помыслов и гордыни. Впрочем, я вовсе не рвался положить жизнь на алтарь служения. Часто судьбоносный выбор зависит лишь от минутного порыва. И моим порывом было лишь желание облегчить жизнь тем, кто находился рядом.
Встретив Его Величество, я вдруг понял: пока он разделяет мои помыслы, бремя моих знаний не раздавит меня. И тогда я подумал, что принц — сам Избранник Небес. Мы сошлись с первого же слова. Он был блистательным учеником... Не удивляйся, А-Ло, за свою жизнь я обучил немало мужей, но Государь всегда оставался самым способным из них.
Я осознал, что способен на большее. Мои знания могли послужить не единичным людям, но миллионам. И я стал воплощать свои замыслы руками будущего Императора, а он использовал мой ум для созидания вечного величия. Мы заключили союз взаимной выгоды.
Гу Янь тихо усмехнулся, не видя в этом прагматизме ничего предрассудительного.
— Позже, когда я стал обучать Его Величество механике и ремёслам, Чжаосян-ван отослал меня прочь. То была защита — правитель уберёг меня от кровавой междоусобицы в борьбе за престол. Я вернулся в Цишань, но продолжал писать принцу письма, отправлял чертежи усовершенствованных орудий... Тех самых, что и поныне хранятся в библиотеке Императорской академии. Шли годы, и мне стало мало уединённого теоретизирования. Я страстно восхотел узреть Поднебесную, где народ живёт в достатке и с надеждой смотрит в завтрашний день.
Он говорил с удивительной беспристрастностью, препарируя собственные движения души так же строго, как мысли врага.
— К счастью, Его Величество не забыл меня. Мои непрестанные послания напомнили ему, что в Цишани всё ещё ждёт верный друг.
Гу Янь на мгновение задумался, погружаясь в воспоминания:
— Когда Государь призвал меня в Сяньян, я колебался. Мечтая изменить жизнь миллионов, я страшился: имею ли я право врываться в чужие судьбы со своими представлениями о благе? Не уподобляюсь ли я тем самым рабовладельцам и знатным родам, которых сам же впоследствии уничтожил? В те дни я испытывал глубочайшее отвращение к самому себе.
— Но ведь тогда ничего подобного не было видно! — не удержался Чжан Цан.
Он отлично помнил те дни, когда сам стал учеником Гу Яня. Император лично навещал наставника; они казались единой душой, подобно легендарным соратникам древности. Память сохранила лишь образ Учителя, обучающего детей, варившего соевый творог, отжимавшего соевое масло и возводившего доменные печи. Никакого уныния в нём не было и в помине.
— Верно, — улыбнулся Гу Янь. — Даже Государь ничего не заметил. В том поместье под Сяньяном я сгорал от страха, что мои новшества разрушат привычный мир и принесут несчастья. Но Его Величество вернул мне уверенность. Я выложил ему все свои опасения, а он лишь спросил: «Разве мы не можем сохранить устойчивость государства и одновременно двигаться вперёд?» И тогда я понял, что слишком много мудрствую. Я отбросил сомнения и шагнул навстречу мечте.
Он вздохнул и тихо добавил:
— Но узел в моей душе так и не развязался. Цивилизация требует времени, чтобы вызреть. Преждевременный порыв лишь погубит её. Обучая детей в Цишани, я до дрожи боялся неизвестности: я верил, что эти знания принесут благо, но понятия не имел, к чему они приведут в далёком будущем.
Слишком сильно любя этот мир, он непрестанно сомневался и трепетал, боясь причинить ему вред.
— Однако человек не имеет права останавливаться из-за собственных страхов. И я продолжал идти вперёд. Жизнь народа действительно становилась лучше, люди обретали возможность сами выбирать свою судьбу, и я убеждал себя, что все мои страхи напрасны. Государь всегда обладал решимостью к действию, а я лишь удерживал его от крайностей.
— Если бы Его Величеству дали волю, Великая Цинь уже давным-давно распалась бы! — буркнул Чжан Цан, но тут же осёкся под взглядом наставника.
Гань Ло молча согласился с соучеником. Вспоминая недавний доклад Военного министерства с безумным планом похода на далёкий Запад, он лично вышвырнул эти бумаги вон, даже не став обсуждать затраты и риски с генералами. Подобной глупости не следовало даже появляться на столе Учителя.
— Я стремился к великим свершениям, но не мог избавиться от тревоги за последствия, — продолжал Гу Янь. — С самого первого дня на посту канцлера моей целью было выстроить такую систему управления государством, которая работала бы безупречно — даже если из неё выпадет любое звено. Я трудился над этим сорок лет, и сегодня моя мечта сбылась.
Цена этого триумфа была известна каждому: сам канцлер оказался более не нужен.
Гань Ло мысленно восстановил этот сложнейший механизм: указ Государя поступает в ведомства, где главы министерств проводят внутренний совет; принятое решение направляется в канцелярию премьер-министра для оценки исполнимости, затем передаётся на проверку Великому цензору и лишь после этого вступает в силу. А раз в десять лет созывается Большой административный двор, где Государь, канцлер и главнокомандующие сверяют путь империи.
Извлеки из этой цепи любого человека — и система продолжит работать без сбоев.
— Выходит... вы сами приготовили себе эту участь? — со сжавшимся сердцем выговорил Чжан Цан.
Поняв чувства ученика, Гу Янь мягко возразил:
— Я вовсе не искал гибели. Напротив, я весьма ценю жизнь. Я лишь предвидел подобный исход. Ныне я живу не ради себя одного. Держава с населением в восемьдесят миллионов душ и территорией в пятнадцать миллионов квадратных ли не может вечно зависеть от двоих людей.
Двадцать лет назад, вернувшись из восточного объезда, Гу Янь лично проводил армию в Великий западный поход. За пять лет циньские полки покорили Западный край, разнеся славу наместничества Цинь по всему материку. Территория страны выросла в разы, а после наступления долгого мира и продовольственного изобилия население увеличилось многократно. Великая Цинь превратилась в исполинского исполина.
— Все эти приготовления — лишь мера предосторожности на будущее, — успокаивающе произнёс Гу Янь. — К тому же я отдал этой земле всю свою жизнь. Разве плохо — взглянуть на неё после смерти?
* * *
Зимой шестьдесят первого года правления Шихуанди верховный канцлер Гу Янь скончался.
Чжан Цан, давно ушедший на покой по возрасту, свято помнил волю наставника. Он немедленно направил письмо Чэнь Пину, дабы тот передал последнюю просьбу Гу Яня наследнику престола, принцу Фусу, временно управлявшему делами государства.
Прочтя послание, принц горько зарыдал и поспешил в покои глубоко престарелого Императора.
— Вот как?.. — дряхлый Владыка, перешагнувший восьмидесятилетний рубеж и давно отошедший от дел, тяжело, протяжно вздохнул. За долгие годы он проводил в последний путь множество старых соратников, но не предполагал, что дождётся ухода своего канцлера.
— Сяньчжи... остался верен себе, — слабо улыбнулся Император, словно возвращаясь в дни далёкой молодости. — Пусть всё будет так, как он просил.
— Но как же... — замялся Фусу.
Старый Владыка на ложе лишь слабо повелел рукой:
— Раз у Учителя было своё видение, не стоит более поминать о совместном погребении.
Возводя свой грандиозный мавзолей, Шихуанди ещё в давние годы повелел выстроить усыпальницу и для Гу Яня. Но коль скоро тот не желал покоиться там — насиловать его волю не следовало.
— Слушаюсь, — склонил голову Фусу.
Даже отойдя от власти, старый Император сохранял непререкаемый авторитет, и принц не смел перечить. Он надеялся, что отец отвергнет дерзкую последнюю волю канцлера, но Государь неожиданно поддержал усопшего.
Десять лет назад между ними вспыхнула последняя жестокая ссора: Император вознамерился отправить войска на Рим, а канцлер встал намертво против. Владыка отказался от аудиенций, вознамерившись настоять на своём. Тогда Гу Янь направил прошение об отставке в Министерство чинов и впервые в жизни воспользовался властью канцлера, чтобы подписать указ о собственном смещении. Лишь тогда Государь осознал, что зашёл слишком далеко. Обоим было далеко за шестьдесят, оба занимали высшие посты в Поднебесной — но их раздор напоминал ребяческую перепалку. То была их самая тяжёлая распря. С возрастом оба стали упрямее и не желали уступать.
Канцлер покинул столицу и уединился в загородном поместье. Лишь тогда Владыка, перепоручив государственные дела принцу, навестил своего учителя. Вернуть Гу Яня на службу не удалось, но между ними возобновилась переписка, длившаяся до самого последнего дня.
Окружающим казалось, будто эти двое до самой смерти искали случая уничтожить друг друга — их взаимная неприязнь на советах была слишком очевидной. Но то была лишь игра. Они одновременно опасались друг друга и бесконечно доверяли друг другу, а громкие ссоры служили лишь способом отложить неразрешимые противоречия.
Они оставались самыми близкими соратниками и верными друзьями.
И потому Фусу, не колеблясь, пришёл именно к отцу. Лишь старый Владыка способен был до конца понять ушедшего канцлера.
* * *
Благодаря воле Императора любые возражения — даже протест Великого цензора Люй Эсюй — были сурово подавлены.
Однако когда тело канцлера предали огню, а прах собрали для последнего пути, близкие с пронзительной ясностью осознали, насколько одинок был этот великий человек. У него не осталось семьи: старший брат ушёл из жизни намного раньше, а с его родом в Цишани Гу Янь почти не поддерживал связей. Друзья его юности — Ли Сы, Хань Фэй-цзы, Вэй Ляо — давно покоились в земле, и Гу Янь лично устраивал их похороны. Учеников оставались единицы, а единственный человек, которого можно было назвать равным ему, не мог покинуть стены Сяньянского дворца.
И потому за скорбной колесницей шествовало лишь несколько человек.
— Учитель, должно быть, заранее предвидел столь скромные проводы, — с печальной улыбкой произнёс принц Фусу, стоя у городских ворот Сяньяна подле Чжан Ляна.
Чжан Лян, возвысившийся до поста правого министра, спокойно отозвался:
— Учитель не терпел пышных церемоний и душой не принимал поклонения.
Услышав эти слова, Чэнь Пин оправил широкие рукава и прямо в пыль опустился на колени, отбивая земной поклон удаляющейся процессии. Гань Ло мгновенно последовал его примеру.
Фусу обернулся к своим сановникам, и в тот же миг Сяо Хэ, вздохнув, произнёс:
— Теперь, когда Учитель ушёл, к чему нам во всём следовать его указаниям? — и тоже преклонил колени.
Люй Эсюй тихо вздохнула и затянула старинную погребальную песнь.
Все, кто пришёл проводить Гу Яня — кроме больного Чжан Цана, — были его учениками. Каждый из них был обязан ему всем, что имел. И в этот час все они пошли против воли своего наставника.
— Вернувшись во дворец, я повелю высечь имя Учителя на Стеле Великого Единства, — произнёс Фусу. — И повелю прибавить отдельную плиту — самую большую.
В этом порыве проглянуло то самое мальчишеское упрямство, с которым он когда-то требовал сделать Гу Яня своим наставником.
Все молча слушали скорбный песнопевческий глас Люй Эсюй. Её высокий, чистый голос нёсся над равниной.
— Душа, возвратись!..
— Душа, упокойся!..
— Громко бьют колокола, воды реки Хуай бурлят. На сердце тоска и скорбь. О благородный муж, мы никогда тебя не забудем...
То был древний плач о благородном муже, сложенный некогда самим Конфуцием. Люй Эсюй пела, но голос её дрогнул, слёзы хлынули из глаз, и песнь перешла в безудержное рыдание.
Однако скорбный напев не оборвался — его подхватили из толпы.
— Громко бьют колокола, воды реки Хуай шумят. На сердце тоска и печаль. О благородный муж, твоя добродетель непоколебима...
— Звенят колокольчики, звучат цитры и лютни, флейты и камни поют в лад...
Плач и пение разрастались. Тихие проводы переросли в великую народную тризну. Простые люди, откуда-то узнав о смерти Гу Яня, стекались со всех сторон. Они шли за скорбной колесницей, вознося печальные песнопения и омывая путь слезами. Поминальные факелы в их руках зажгли целое море огней, осветившее ночное небо.
И хотя не было издано высочайшего указа о трауре, во всех четырёх сторонах империи, едва весть о кончине канцлера достигала уездов, люди облекались в белые траурные одежды. Поднебесная соблюдала годовой траур, оплакивая человека, взрастившего и поднявшего Великую Цинь.
Всей своей жизнью он явил миру пример того, сколь великим и легендарным может быть путь одного человека.
Гу Янь из рода Ми не был ни пылким благородным мужем, ни бесстрашным воином. Он был истинным Святым и Мудрецом своего времени.