Бледно-желтые бамбуковые планки скреплял ровный плетеный шнур. Глубоко въевшаяся тушь заполняла вырезанные бороздки: плавные, строгие и замысловатые знаки древнего дачжуаня ложились безупречными линиями одинаковой толщины. Ни знаков препинания, ни пауз — лишь ровный строй иероглифов, с первого взгляда казавшийся непосвященному то ли колдовской грамотой, то ли причудливой пляской фигурок.
Гу Янь бережно вел пальцами по шероховатому бамбуку. На ощупь он разбирал строки «Речей царств», но мысли его витали далеко, возвращаясь ко вчерашним вестям.
Несколько лет назад, видя, как пустуют родовые истощенные наделы, он выпросил у отца крошечный клочок земли — якобы для детской забавы. Тогда он случайно приметил: здешние пахари уповают лишь на милость неба и совсем не знают удобрений, отчего земля родит скудно, а в засуху поля и вовсе обращаются в прах. В ту пору он едва свыкся с новой жизнью, а юношеская гордыня нашептывала, что с его-то знаниями легко перевернуть этот дремучий век.
Так он и открыл отцу Метод унавоживания полей — разумеется, прикрывшись мудростью древних мыслителей. Кто же знал, что родитель поверит без оглядки? Землю тут же отобрали, велев слугам взяться за дело. Вся хитрость заключалась лишь в том, чтобы собирать и сбраживать нечистоты, а затем удобрять ими борозды. Однако уже на следующий год чиновники от земледелия, явившись с проверкой, признали бросовый надел землей среднего плодородия!
Утаить такое дело не посмели: весть пошла вверх по чиновничьей лестнице, дошла до самого циньского вана, и уже прошлой весной способ велели перенять по всему царству. Именно тогда Гу Янь и ослеп.
«Цинь падет… в тридцать седьмой год правления Шихуана, в двести десятом до новой эры».
Договорить он не успел. Едва мысль коснулась роковой черты, как невидимый удар оборвал шепот, и мальчика неудержимо потянуло в беспамятство прямо на дощатом полу повозки.
Привычным движением он прижал к носу холщовую тряпицу, оберегая подол. Дорогая шелковая одежда у него была лишь одна — в ней еще предстояло предстать перед Королевским правнуком-наследником, испачкать ее никак нельзя.
— Господин, вы в порядке? — донесся снаружи встревоженный голос Хання, правившего волами.
— Все хорошо, — ровно отозвался Гу Янь. — Скоро покажется община Цидун?
— Да, господин! Еще немного — и дома будем. — В голосе возницы прорезалась радость. С малых лет купленный в царстве Хань, он никогда не покидал общины Цидун. Двухдневная поездка к обители Молитвы о Урожае показалась ему великим странствием, и сердце слуги уже истосковалось по родным местам. За этой радостью он тотчас забыл о секундной заминке в повозке.
Убедившись, что слуга успокоился, Гу Янь с силой отер кровь и тихо выдохнул:
«Выдал тайну небес — расплачивайся годами жизни… Неужто за малейшую попытку свернуть ход истории карают слепотой?»
Навсегда ли угас свет? И где пролегает граница дозволенного? Делиться ремеслами и наукой можно, а назвать грядущий исход — верная гибель?
«Впрочем, ослеп я не напрасно, — усмехнулся он с детской непосредственностью. — Зато урожай спасен, и люди не будут голодать зимой».
У перемещения души остался один досадный изъян: Гу Янь не мог постоянно удерживать взрослый разум, и мысли его то и дело соскальзывали в детство.
* * *
Когда утренняя роса сошла с листвы, а солнце поднялось над ровными рядами черепичных крыш, повозка въехала в общину Цидун. К полудню, под мерный гул детских голосов, доносившийся из местной школы, Гу Янь ступил на порог родового дома.
Двери главного зала были распахнуты настежь. Птичий щебет в саду перекликался с напевом учеников.
Посреди покоев пылал трехногий бронзовый сосуд-цзянь: в наружном отделении жарко тлели угли, а внутри томился густой овечий сыр. Пол устилали гладкие серые кирпичи, поверх которых лежали тонкие плетеные циновки, низкие подлокотники-цзи и столики темного дерева. По углам замерли бронзовые светильники в виде журавлей и диковинных зверей; зажигать их было рано, но в сумерках они заливали залу ярким сиянием.
В этой строгой и величественной усадьбе Гу Янь появился на свет. Глава рода, Гу Минь, облаченный в просторное темно-зеленое одеяние-шэньи с лунно-белой каймой на широких рукавах, сидел посреди залы. Вопреки столичной моде на ткани не было пестрых вышивок, подол строго ниспадал на циновку. Гу Минь держался прямо, подобно стеблю бамбука, без тени привычной праздности.
Второй сын, Гу Янь, чинно опустился напротив. Волосы его, еще не знавшие взрослой шапки, свободно спадали на плечи. Сменив дорожный наряд на белоснежное платье, перехваченное поясом с темным нефритом, мальчик сохранял отрешенное спокойствие, полное почтительности. На черном лакированном столике перед ним красовались угощения: рисовые лепешки и сласти, столь любимые детьми, были аккуратно разложены по чашам-доу, а рядом с кубком лежала ложечка для горячего сыра.
— Благополучно ли прошло твое путешествие, А-Янь? — спросил отец. Несмотря на чинный вид, он не стал сразу расспрашивать о встрече с владыкой Цинь, начав с заботы о сыне.
Гу Янь склонил голову:
— Дорога была спокойной, отец. Лишь воловья повозка шла неспешно да растрясла меня в пути, отчего я задержался на полдня и заставил вас тревожиться.
Мальчик прижал ладони к полу, отвесив половинный поклон.
— Ах ты, негодник, уже и на повозку жалуешься! — усмехнулся Гу Минь. — Волы и кони нынче дороги, радуйся, что не пешком отправили. Будешь ворчать — в следующий раз в соседний уезд на своих двоих пойдешь.
— Сыну лучше оставаться подле отца. Сказано ведь: «Пока живы родители, не уезжай далеко». Нельзя пренебрегать сыновним долгом, — ничуть не испугавшись угрозы, отозвался Гу Янь.
Гу Минь негромко постучал по столику, нахмурившись:
— Достойный муж стремится покорить Поднебесную, а не сидит у очага! Не вздумай перенимать у конфуцианцев всю их книжную спесь. Не хватало еще, чтобы в нашем роду вырос книжник, вечно бубнящий о добродетели и ритуале — соседи со смеху помрут!
В эти годы обычай странствий процветал: всякий ученый муж стремился повидать мир и набраться опыта. Сыновний долг чтили свято, но без слепого раболепия, свойственного поздним векам — в эпоху Воюющих царств уважение к родителям шло от чистого сердца и взаимного согласия. Когда родители милосердны — дети почтительны. Да и роду Гу, возвысившемуся ратными подвигами, негоже плодить сопливых книжников. Где это видано среди знати шести царств?
— Сын внемлет наставлению, — покорно отозвался мальчик.
Шутка разрядила обстановку, и отец перешел к главному:
— Ван не чинил тебе препятствий? Земледелие для царства превыше всего, но ты ведь сущий ребенок. Не заподозрил ли государь дурного?
Иными словами, повелитель Цинь, рассчитывая наградить высокого сановника, обнаружил перед собой десятилетнего слепца. Примет за насмешку — и, учитывая крутой нрав предков государя, царский гнев не заставит себя ждать.
Гу Янь покачал головой:
— Повелитель проявил милость. Однако чина мне не дали — слишком мал годами. В награду ван повелел мне стать наставником Королевского правнука-наследника и обучать его грамоте. На днях из дворца прибудет гонец с указом.
Гу Минь замер, даже дыхание его стало тише. Гу Янь тем временем потянулся к столику: сладкие, тягучие рисовые лепешки были его слабостью. Откусив половину, мальчик подумал, что если отец затаит дыхание еще сильнее, он и вовсе перестанет понимать, где тот сидит.
«До чего вкусно, возьму еще одну».
Придерживая широкий рукав, он только протянул руку за второй лепешкой, как отец подал голос. От неожиданности мальчик отдернул ладонь и выпрямился, словно примерный ученик.
— Учить Королевского правнука-наследника тебя вряд ли допустят, — тяжело вздохнул Гу Минь. — Каким бы талантом ты ни слыл, для них ты лишь десятилетний отрок. Раз ван не покарал сразу, худого не будет. Но пойми, сын мой: государь лишь хочет связать наш род по рукам и ногам.
Хоть род Гу и служил Цинь, корнями они уходили в царство Чу. Доблестно сражаясь за новую родину, они никогда не обнажали мечей против соплеменников. В те времена это никого не удивляло: благородные мужи искали славы при любых дворах Семи царств, и пока правитель нуждался в их службе, чужаки удерживали высшие посты. Нынешний первый министр и великий полководец Цинь тоже не были уроженцами этих земель.
Но война за новые земли — это одно, а уничтожение царства — совсем другое. Узы родства и соперничество партий позволяли Чу выстоять даже в смутные времена. При великой вдовствующей царице Сюань два царства и вовсе жили в мире. Однако аппетиты Цинь давно вышли за рамки простого главенства среди соседей — достаточно вспомнить резню при Чанпине, где врага не просто сломили, а истребили под корень.
Без защиты покойной царицы Сюань положение чусцев при циньском дворе стало шатким. Род Гу считался новой знатью, но их родичи оставались в Чу. К тому же их поместье лежало вдали от Сяньяна, где за ними труднее надзирать.
«А-Яня забирают заложником!»
— Не тревожьтесь, отец, у государя нет дурных намерений, — мягко возразил мальчик.
Влияние чуской знати действительно пугало правителей Цинь, но окончательный удар по ней нанесет лишь будущий ван — Ин Чжэн. А ему сейчас едва ли исполнилось несколько лет от роду.
— Дело слишком важное, не стоит судить о нем легкомысленно, — покачал головой Гу Минь. — Оставим это. Скажи лучше, глаза твои по-прежнему не различают света?
С тех пор как в прошлом году второй сын внезапно ослеп, порог дома обили десятки лекарей и кудесников. Лекари твердили о застое в жилах и помрачении разума, обещая исцеление, как только разойдется кровь; жрецы же вещали, будто Небо испытывает отмеченного печатью мудрости отрока, и стоит ему постичь сокровенную истину, как взор прояснится.
Разумеется, речи лекарей были лишь пустой отговоркой, ведь телесного недуга в глазах не нашлось. А вот колдуны, сами того не ведая, оказались ближе к правде.
Гу Янь спокойно кивнул:
— Стоило душе обрести покой, как я стал различать слабое сияние.
— Вот как? И что же открылось твоему разуму? — Гу Минь зачерпнул из чаши ложечкой горячего овечьего сыра и перелил в кубок сына.
Услышав звон посуды, мальчик едва заметно поморщился, но послушно взял чашу в руки:
— Вчера, остановившись в общине Дунъян, я беседовал с местными пахарями. — Он медленно поворачивал кубок в ладонях. — Крестьяне радовались богатому урожаю и благодарили способ обогащения почвы, избавивший их семьи от голодной зимы. Они славили справедливость правления циньского вана.
Отец нетерпеливо стукнул по столу, требуя не тянуть время и пить сыр. Гу Янь вздохнул, зажмурился и сделал большой глоток.
Каких трудов стоило не выплюнуть эту кислую, солоноватую и дурно пахнущую жижу! За что ему такие муки? Если желудок с трудом принимает молоко, к чему заставлять себя хлебать эту вареную кислятину?
Переждав, пока стихнет неприятный привкус, он продолжил:
— Тогда я и понял: забота о хлебе насущном укрепляет царство вернее мечей. Народу нужно лишь сытное пропитание да теплая одежда. «Правитель — лодка, а народ — вода». Владыке незачем слыть великим мудрецом — дай черноголовым спокойную жизнь, и они будут превозносить тебя до небес.
Гу Минь одобрительно склонил голову:
— Рассуждения о благе простого люда? Тот, кто накормил народ, воистину достоин звания добродетельного правителя.
— Я лишь глубже постиг наставления Кун-цзы, — смиренно склонился мальчик.
— Раз мудрость древних проясняет твой взор, ступай и перепиши каноны еще пятьдесят раз, — с довольным видом распорядился отец.
«Что?!»
Едва пережив пытку кислым сыром, он должен слепым садиться за переписывание свитков?!
Неужели отец вовсе забыл, что его сын ничего не видит? Маленький белоснежный комочек в шелках заметно вздрогнул, но мальчик глубоко вдохнул и склонился до самой циновки:
— Сын повинуется воле родителя.
— Каким еще наставлениям? — раздался из-за дверей чистый, звонкий женский голос, сопровождаемый мелодичным перезвоном нефритовых подвесок. — Ребенок только с дороги, даже дух не перевел, а ты уже гонишь его к свиткам! В добрых семьях грамоте с пяти-шести лет учить начинают, а А-Яню всего десятый пошел — ему бы еще только знаки разбирать!