Шоучунь, недавно переименованный в И и ставший новой столицей царства Чу, процветал и бурлил жизнью. Шёлковые рукава горожан сливались в пёстрое море, на узких улицах прохожие задевали друг друга плечами. Даже тень затяжной войны с соседями не могла помешать чусцам наслаждаться каждым днём. В отличие от северных земель, южные города изобиловали водными каналами, и едва успевали подняться первые лучи солнца, как по глади рек уже скользили суда.
На палубах торговых лодок стоял простой люд в коротких рубахах и широких штанах, перекликаясь друг с другом, а у самой воды сбились в кучку земледельцы. Сжимая в руках мотыги, они вполголоса вели оживлённую беседу.
— Слыхали? Говорят, циньский повелитель Чанпин ведёт сюда войско!
— А разве не идёт сейчас война? Циньский генерал во главе войска — экая невидаль! Или эти циньские варвары думают, будто чусцы упустят избушку от пары лишних мечей?
Жители Чу издавна презирали северное царство Цинь, и при каждом удобном случае кликали соседей не иначе как «циньскими дикарями». Впрочем, и циньцы в долгу не оставались, с лёгкостью бросая в ответ пренебрежительное «южные дикари».
— Да нет же, всё совсем не так! — Первый крестьянин таинственно огляделся и, понизив голос, зашептал: — Повелитель Чанпин — кровный сын царя Каолэ-вана, истинный уроженец Чу!
— Вот-вот, и я о том же слышал! — подхватил второй земледелец. — Поговаривают, будто нынешний наш государь — и не сын Каолэ-вана вовсе! Царица-мать понесла от повелителя Чуньшэня, а уж потом вышла за государя и родила мальчика. Нет в нём царской крови! К тому же...
— Что «к тому же»?
Крестьянин метнул взгляд по сторонам и сбивчиво скороговоркой выпалил:
— В прошлом году Ван приказал казнить повелителя Чуньшэня, помните? Среди знати шепчутся, будто это было простое убирание свидетелей!
В словах его звучал прозрачный намёк: даже вельможи при дворе думают точно так же.
— Надо же...
Беседующие замерли в потрясении. Но если порассуждать, зерно правды в этом имелось. Повелитель Чуньшэнь пользовался глубокой любовью народа, и его внезапная казнь без видимой причины давно вызывала толки. Теперь же, когда в слухах прослеживалась чёткая логика, многие посчитали её единственной истиной.
— Ходят слухи, — добавил первый зачинщик разговора, — будто повелитель Чанпин явился вовсе не грабить, а смыть кровью позор своего отца!
Едва речь зашла о достоинстве царского рода, крестьяне умолкли. Хотя вражда между Цинь и Чу была столь глубока, что смыть её могло лишь море крови, всё менялось, если старший сын Каолэ-вана возвращался отомстить за отца. Это превращалось из межгосударственной бойни в войну за честь и законное наследие. Кто в таком случае дерзнёт назвать циньскую армию захватчиками, а не «войском справедливости»?
Перекинувшись ещё несколькими фразами, земледельцы разошлись по полям — солнце подбиралось к зениту. Но брошенные ими слова уже запали в сердца сотен слушателей.
Подобные речи с невероятной скоростью расползались по всем уголкам Чу. Подробности разнились, но суть оставалась неизменной.
* * *
В это же время в усадьбе главы рода Цзин кипели не меньшие страсти.
— Великий столп государства! Эти слухи уже заполонили всё царство Чу! Нет ни единого человека, кто бы о них не слышал! — Младший сородич дома Цзин, занимавший пост при дворе, сидел на западном цинском мате и взволнованно обращался к главе рода, восседающему на восточном месте.
Придворная система Чу разительно отличалась от остальных царств Поднебесной. «Великий столп государства» являлся высшим военным чином, уступая лишь премьер-министру, которого можно было сравнить с премьер-министром Срединных земель. В текущем поколении именно род Цзин удерживал в руках военную власть.
— Эх, как же я жалею! — Глава рода Цзин Нань досадно грохнул ладонью по столику. — В те годы надо было настойчиво убеждать царя Каолэ-вана вернуть принца Сюн Ци на родину! А не отдавать всё в руки этой простолюдинке Ли Янь...
Принцем Сюн Ци в юности именовали повелителя Чанпина. Впрочем, осекшись, Цзин Нань понял неподобающий тон своих слов и умолк.
— Нынче циньское войско наступает свирепо, да ещё и прикрывается праведным предлогом. Боюсь, исход этой битвы будет печален, — подал голос глава рода Чжао, занимавший должность Левого воеводы. Голос его звучал сдержанно и мрачно. — К тому же мы оба прекрасно знаем: нынешний Ван действительно не сын Каолэ-вана. Циньцы нанесли удар в самое уязвимое место.
От этого довода невозможно было отмахнуться, ведь откровенное обвинение являлось чистой правдой. Безупречная открытая интрига!
До сих пор молча слушавшая мужчин госпожа Юнь-цзи резко поднялась со своего места. Вождь клана Цюй отличался слабым здоровьем, и всеми делами — как внутренними, так и внешними — заправляла его супруга. На этот совет трёх великих родов она прибыла как полномочный представитель.
Сжав тонкими пальцами рукоять длинного меча на поясе, она вспыхнула гневом:
— Как смеет глава рода Чжао произносить подобные слова?! Чем это отличается от сеяния смуты перед боем? Пусть циньский натиск лют, но разве чусцы хоть раз отступали от одной лишь угрозы?! Беспутство государя не означает бессилия народа Чу! Чжи уже вопрошала небеса, так что прошу вас больше не заводить речей о поражении!
Её мирским именем было Чжи. Род Юнь являлся древнейшей династией верховных жриц-учжу, напрямую унаследовавшей кровь духа огня Чжужуна, и дал миру не один десяток великих шаманов. Едва она закончила речь, в зале заседаний родов Цзин и Чжао воцарилось гробовое молчание.
Убедившись, что присутствующие утихли, Юнь-цзи снова опустилась на циновку. Однако снятый с пояса меч она с коротким стуком положила прямо перед собой на циновку — бессловесное предупреждение: всякий, кто посмеет изрыгать упадочнические речи, будет обезглавлен на месте по законам военного времени.
В те времена в войнах было принято прикрываться высшей моралью, дабы подавить дух противника. Царство Чу и без того теснили по всем фронтам; если бы не ветвь рода Чжао — клан Сян, сдерживающий врага на передовой, — столица Шоучжунь пала бы в течение трёх месяцев. А теперь, когда циньцы нашли безупречный предлог, военачальники колебались.
Видя, что запал утих, госпожа дома Цзин, Цзянь-цзи, подала голос с тихой, едва заметной улыбкой:
— На самом деле незачем так кипятиться. Коли нынешний государь лишён добродетели, нам остаётся лишь призвать на царство того, кто её достоин.
Цзин Нань мгновенно уловил мысль супруги:
— Супруга хочет сказать... мы должны встретить принца Сюн Ци и возвести его на престол?
— Именно так, — мягко промолвила Цзянь-цзи. — Как поётся в Каноне поэзии: «Сорока соткала гнездо, а кукушка уселась в нём». Циньцы нападают на нас, твердя, будто наш Ван — чужак. Что ж, тогда мы сами встретим истинного наследника Каолэ-вана. А тех, кто занял чужое гнездо, мы выдворим сами, очистив храм предков без помощи циньцев.
— И когда этот день настанет, прошу госпожу Юнь-цзи передать нашу волю Великой верховной жрице и Попечителю правящего рода, дабы они открыли алтарь и совершили жертвоприношение.
Юнь-цзи на мгновение задумалась, после чего кивнула:
— Если принц Сюн Ци согласится вернуться и взойти на престол, роды Цюй и Юнь не станут возражать.
Попечитель правящего рода — Моао — был особым чином в Чу. В обычное время он не имел реальной власти, но при династическом кризисе мог временно осуществлять полномочия царя и возглавлять клан. Эту должность неизменно занимали представители рода Цюй. А пост Великой верховной жрицы бессменно принадлежал роду Юнь.
Будучи родной сестрой главы рода Юнь и фактически управительницей дома Цюй, Юнь-цзи имела полное право давать такие обещания.
Глава рода Чжао погладил бороду и веско произнёс:
— В таком случае я отправлю весточку генералу Сян Яню, чтобы тот как можно скорее связался с повелителем Чанпином. В юности тот учился у Каолэ-вана, убедить его не составит труда. Вот только с ним прибыло триста тысяч циньских воинов. Даже если повелитель согласится, нет гарантий, что Цинь остановит поход.
С учётом стотысячной армии, ранее приведённой Ван Цзянем, на землях Чу находилось уже четыреста тысяч циньцев.
— Лишившись праведного предлога, неужто мы, чусцы, испугаемся циньцев? — хмыкнул Цзин Нань. — Если повелитель Чанпин даст согласие, мы позволим циньской армии продвинуться вглубь наших земель, а затем вместе с ним отрежем им путь к отступлению. Я лично сделаю так, чтобы эти сотни тысяч циньских дикарей нашли свою могилу в Великих болотах и стали жертвоприношением Владыке Востока и Великому Единому!
По завершении совета родов Цзин устраивал пир. Юнь-цзи, не желая оставаться на мужском празднестве, под благовидным предлогом покинула усадьбу. Но направилась она не домой, а к главному поместью рода Юнь.
Поскольку пост Великой верховной жрицы почти всегда наследовала старшая дочь законной жены, у рода Юнь до сих пор не было кланового прозвания — «ши». Что до сыновей, не унаследовавших главенство, они обычно брали прозвание своего отца, а дочерям прозвание вовсе не требовалось. За долгие века это не доставляло никаких неудобств.
Спустившись из экипажа, Юнь Чжи поправила разгладившиеся одежды и жестом попросила служанку поправить звенящие нефритовые подвески на поясе. Пройдя сквозь тяжёлые занавеси из нитей драгоценных зёрен, она вступила в покои, где её ждали старшая сестра и брат.
Глава рода Юнь, Юнь Фэн, восседала на главном месте, а рядом с ней расположился её младший брат — Цюй Чжи.
Обменявшись приветствиями, Юнь Чжи спросила:
— Узнала ли старшая сестра волю небес через гадание?
Юнь Фэн лишь тепло и беспомощно улыбнулась своей сестре, которая, несмотря на годы замужества, оставалась всё такой же пылкой. В разговор вмешался Цюй Чжи. Достав обработанную и обожжённую гадательную кость, он тихо сказал:
— Глава рода считает, что тебе лучше самой прочесть знак.
Юнь Чжи отвесила глубокий поклон, с благоговением приняла кость и прошептала традиционную формулу:
«Остались во мне сомнения, и молю я духов разрешить их».
Сняв с пояса нефритовые подвески, она разложила их на столике и сосредоточенно вгляделась в узор трещин на панцире. Гадание лишь помогало людям сделать шаг, ведь в глубине души ответ известен каждому — требуется лишь нечто свыше, чтобы подтолкнуть к решению.
Закончив созерцание, Юнь Чжи долго молчала.
Она с тоской посмотрела на совершенно спокойную сестру — главу рода Юнь, — и тихо промолвила:
— А-Чжи поняла. Благодарю, старшая сестра.
Юнь Фэн не произнесла ни слова. Лишь вывела кистью на бумаге пять иероглифов: «Поступай по велению сердца», — и попросила брата передать надпись сестре. После чего качнула головой и удалилась.
Юнь Чжи поклонилась и молча покинула усадьбу. Забирая гадательную кость и нефритовые подвески, Цюй Чжи скользнул взглядом по узору и вздохнул про себя: «Война сулит беду... но для простого народа это, возможно, не худший исход».
Вернувшись в дом Цюй, Юнь Чжи встала перед старейшинами рода и на их немые вопросы отрезала:
— Когда это чусцы боялись циньцев?! Если хотят битвы — они её получат!
Даже если знамение гадания не обещало победы, она бы ни за что не выбрала покорность. Чусцы погибнут стоя, но никогда не встанут на колени!
— Слушаемся, — без единого возражения отозвались старейшины.
Поскольку решение было единодушным выбором трёх великих родов — Цюй, Чжао и Цзин, — даже премьер-министр Чу, Ли Юань, не мог ему воспротивиться. Спустя три дня гонцы с письмами для генерала Сян Яня и повелителя Чанпина стремительно покинули Шоучжунь.
* * *
В царстве Цинь, в день завершения строительства Императорской академии Тайсюэ, Гу Янь принимал двоих гостей.
Вспомнив вчерашнее послание Ин Чжэня — тот откровенно признавался, что не желает видеть сдавшихся вассалов, однако оставить их без приёма было бы вершиной невоспитанности, — Гу Янь ощутил подступающую головную боль. Эту встречу повелитель сгрузил на него.
Опершись на резной подлокотник, Гу Янь незаметно потёр висок, собираясь заговорить, как вдруг раздался заплетающийся голос:
— Г-господин... Премьер-министр Гу... У вас... нездоровый вид. Неужели вам... н-не по душе наша встреча?
Говоривший явно изо всех сил старался замедлить речь, дабы произносить слова чётче, но всё равно сбивался на заикание.
Гу Янь взял себя в руки и мягко улыбнулся в сторону говорившего:
— Принц Фэй понапрасну беспокоится. Я с детства слаб здоровьем и не могу долго сидеть, только и всего. К вам это не имеет никакого отношения.
Стоящий подле него Чжан Пин непрестанно делал Хань Фэю знаки глазами. Нынче они оба были лишь прижмисто приютившимися перебежчиками, а жизнь их государя целиком находилась в руках циньцев. Если при первой же встрече навлечь на себя гнев циньского премьер-министра, не успеют они покинуть эту усадьбу, как прибудет указ Ин Чжэна о казни ханьского царя!