«... С древности грамоты большей частью скреплялись на бамбуковых дланях, а те, что писались на шелку, именовались "бумагой". Но шелк дорог, а бамбук тяжел, и не было в том удобства людям. Цай Лунь же замыслил иное: употребил кору древесную, конопляное охвостье, ветхую ветошь да рыболовные сети, сотворив из них бумагу. В первый год эры Юаньсин предстал он с тем пред государем. Владыка похвалил его умение, и с той поры не было никого, кто не пользовался бы сею бумагой, отчего в Поднебесной и нарекли ее бумагой маршала Цая...»
В действительности конопляную бумагу знали еще в эпоху Западной Хань, однако она выходила чрезмерно плотной и шершавой. Для письма ее не применяли, пуская лишь на упаковочные нужды. Цай Лунь сумел утончить лист и придать ему гладкость, хотя по-настоящему мир признал писчую бумагу лишь века спустя, когда в эпохи Вэй и Цзинь научились выдерживать ее в отваре амурского бархата.
Гу Янь же получал свой лист из проваренной и отбитой конопляной массы. Желтая бумага, пропитанная соком бархата, несомненно, превосходила белую стойкостью, но нужного древа под рукой не выискалось, и приходилось довольствоваться тем, что есть.
Гу Янь считал результат едва ли удовлетворительным, однако Люй Бувэй застыл в изумлении. Впрочем, купец тут же подавил вспыхнувшее чувство и, скрыв взгляд под тенистыми ресницами, легко улыбнулся:
— К чему же этот дар, Младший воспитатель Гу?
О сути предмета он даже не спросил, с ходу попытавшись разгадать замысел собеседника.
— Сие есть бумага, — коротко откликнулся Гу Янь. — Назначается для письма да упаковки, выделана из конопли и бамбукового волокна.
Он не стал приукрашивать и выложил всё как есть: бамбуковые дощечки неподъёмны и дороги. Чтобы хранить «Хронику Цзо» на девятнадцать десятков тысяч иероглифов, «Речи царств» да «Стратегии Воюющих царств», требовался целый двор, заставленный телегами со связками деревянных свитков. Не обладая тысячным состоянием, о книгах нечего и помышлять.
Ученость распространялась со скрипом, а просвещение народа оставалось несбыточной мечтой.
Гу Янь готов был уступить Люй Бувэю долю в торговых прибылях. Взамен требовалось лишь одно — еще крепче привязать дельца к Ин Чжэну, а попутно совершить незаметный культурный захват. Соседние царства корят Цинь за скудость помыслов и отсутствие истинной мудрости? Что ж, пусть на собственной шкуре узнают, какова сила просвещения, заложенного с младенчества.
— Стало быть, Младший воспитатель... — Люй Бувэй задумчиво притронулся к белому листу. Вещь и впрямь выходила несоизмеримо легче и удобнее бамбуковых плашек. — Слыхивал я, что за пределами Заставы ткань в скудости, оттого и вяжут мешки из грубой травы, но такой ослепительной белизны видать не доводилось. Коли господин желает пустить сие в оборот, я готов взять дело на себя.
В его голове уже выстроился длинный ряд ухищрений для сбыта: новинка наверняка придет по нраву знатным девам и богатым горожанкам, ценящим изящные вещицы.
Услышав упор на «белизну», Гу Янь понял: купец метит в роскошь.
— Напротив. Сие предназначено не для вельмож, а для простых людей.
Люй Бувэй насупился в недоумении. Тогда Гу Янь обмакнул палец в пиалу с водой и вывел на полированном столе два иероглифа: «Покорение умов».
Смысл дошел до купца не сразу. Но в следующее мгновение изумление на его лице сменилось глубокой задумчивостью, а затем — озарением. Он встал и отвесил Гу Яню низкий, глубокий поклон.
Гу Янь отступил в сторону, избегая столь пышной изъявленности:
— К чему это, Великий купец Люй?
— Перед мудростью господина я склоняю голову, — искренне произнес тот.
Дешевая бумага означала, что тысячи малоимущих ученых смогут учиться. Продавая бумагу вместе с услугами переписчиков, Цинь подчинит себе умы еще до того, как ступят туда войска.
Гу Янь и сам отдавал должное проницательности Люй Бувэя. Намека хватило, чтобы тот мгновенно охватил всю глубину замысла. Недаром в будущем этому человеку суждено стать верховным министром.
Предвкушая, как торговля бумагой впишет его имя в летописи, тучный купец едва сдерживал трепет.
Но отчего Гу Янь решил доверить столь важное дело именно ему?
— Вам ведомо, что мой род угас и обеднел, — произнес Гу Янь, спокойно глядя перед собой. — Ныне я состою в должности Младшего воспитателя при А-Чжэне. Госпожа Хуаян относится к моему дому с неприязнью.
Гу Янь давно понял: его назначение — дело рук Ин Чжэна, испросившего милость у царя Цинь. Наставник Наследного принца — чин огромный, но воспитатель при бедном царском правнуке... для двора это мелкая сошка.
Он безраздельно связал себя со жребием Ин Чжэна. В глазах Люй Бувэя весь род Гу из Цишани только и ждал восшествия принца на престол, дабы вернуть былое величие. А раз так, клановые интересы легко перевесят сиюминутную выгоду. Пока вопрос о престолонаследии не решен, уязвимый род Гу не должен выходить из тени. Потому-то Гу Янь и пришел к нему с предложением.
— Разумеется, разумеется! — Люй Бувэй, убежденный, что насквозь видит помыслы собеседника, закивал с готовностью. — Королевский правнук помнит нашу дружбу со времен Ханьдани, и я приложу все силы.
Вскоре уговоры о производстве бумаги и переписке свитков были завершены.
Гу Янь брал на себя мастерство и сырье, а Люй Бувэй поставлял серебро и рабочих. По настоянию купца Гу Янь согласился выпустить несколько особых сортов бумаги для знати — дабы пустить пыль в глаза соперникам, а заодно собрать богатую дань.
Что же мило сердцу знатных дев?
Гу Янь брел по узкой проселочной тропе, обдумывая заключенную сделку. Ин Чжэна снова вызвали во дворец, и посоветоваться было не с кем.
Вдоль дороги пышно цвела орхидея-цзелань. Незрение не мешало Гу Яню ощущать её густой, сладковатый аромат, полностью захвативший его чувства. В эти времена цветы цзелань служат главным снадобьем для благовоний и омовений. Придет конец весны — и юноши станут дарить их избранницам, а девицы и дети начнут плести из них венки.
«А что, если составить духи?» — размышлял Гу Янь. Вспомнив текущее мастерство местных стеклодувов, он решил, что при некотором старании вытравить чистую эссенцию вполне возможно. Но дело требовало времени, так что мысли пришлось отложить до следующей весны. Тьма перед глазами слегка сгустилась, и в уме сложился новый замысел.
* * *
Ин Чжэн в эти дни выбивался из сил, но испытывал странное удовлетворение. Прежде его никто не замечал, а ныне порог дома повелителя Анго осадком осаждали просители. Такое положение защитило его отца и мать: госпожа Хуаян более не смела действовать в открытую.
Анго-цзюнь принимал внука несколько раз. К этому деду Ин Чжэн не питал ни малейшего тепла: в прошлой жизни, когда мальчик еще томился в Ханьдани, дед успел взойти на престол под именем царя Сяовэня, помереть и прилечь в Восточных гробницах. Вернувшись в Цинь, Ин Чжэн из-за смут при дворе даже не совершил обряда на его могиле.
Царь Цинь доверил внуку Малое министерство, поручив надзор за постройкой водоподъемных драконьих колес. Воспользовавшись случаем, Ин Чжэн упомянул об известняковом цзянши, о котором когда-то вскользь говорил Гу Янь. Сие ископаемое, коим богаты окрестности старой столицы, идеально подходило для укрепления плотин. Старая столица стояла на скрещении торговых путей, и правитель без долгих раздумий позволил сменить камень на сооружении каналов. Ин Чжэн рассчитывал: коли материал оправдает себя, он начнет перестраивать всю оросительную сеть гуаньчжунской равнины. А нагнетательный гидронасос, о котором твердил учитель... пусть конструкция и сложна, Ин Чжэн не сомневался, что заставит мастеров воплотить ее в железе и дереве.
В собственной силе он был уверен твердо!
На обратном пути он восседал в экипаже — старая воловья повозка по указу государя отправилась на покой. Где видано, чтобы царский правнук раскатывал на быках?
Поскольку летний зной набирал силу, с колесницы сняли плотные войлочные завесы, оставив лишь прозрачную кисею. Статный юноша в расшитом черным шелком одеянии восседал прямо, и на всем пути от Сяньяна до стен обители его осыпали плодами да стеблями цзелань.
Девы и молодые женщины, сплетясь руками, пели ему вслед страстные песни, предназначавшиеся явно не для детских ушей, и бросали в повозку охапки цветущей травы. Они понимали, что принцу не быть их мужем, но не желали таить восхищение перед его редким ликом.
К моменту, когда экипаж въехал во двор обители, повозка была завалена «дарами любви» до самого верха! Узнав об этом, Гу Янь велел Ханнь Ту немедленно собрать все принесенные цветы. Не замечая мрачного вида ученика, он с воодушевлением распорядился:
— Очистите лепестки, выжмите сок да смешайте с известью — добавим в бумажную массу! Поглядим, выйдет ли благовонная бумага!
Ин Чжэн смерил учителя ледяным взглядом.
— Я отправляюсь смыть пыль. Учитель может располагать собой, — произнес он сухо и, развернувшись, вышел.
Гу Янь не успел разгадать причину этой вспышки, как его обступили мастера и слуги, жаждущие указаний. В темноте, без зрения, среди шумной толпы разглядеть обиду мальчика было непросто.
Ин Чжэн же был взбешен вовсе не дерзостью девиц. В его разуме вспыхнула древняя, въевшаяся в кости тревога: если бы среди толпы укрылся убийца? В прошлой жизни каждое покушение превращало наемников в легендарных героев, а его, владыку Поднебесной, превращало в посмешище, вынужденное уворачиваться, точно загнанная мышь.
Подобного позора Ин Чжэн не намеревался терпеть вновь.
Впрочем, Гу Янь вряд ли понял бы эту ярость.
Опасаться покушений — дело разумное, наипаче теперь, когда царь Цинь приблизил правнука, а в хоромах повелителя Анго зрели заговоры. Но требовать немедленного переезда лишь из-за страха стать безымянной жертвой в чужих сказаниях — это перебор!
Бумажная мастерская располагалась прямо здесь, в его общине. Покинуть эти места означало сложить полномочия старосты, бросить уединенный покой и с головой погрузиться в клоаку престолонаследия Сяньяна.
Гу Янь к этому еще не подготовился.
Порой он и сам поражался собственной двойственности: с одной стороны, жаждал послужить народу и государству, с другой — до дрожи боялся придворных интриг. И прошение остаться в глуши он подал ровно для того, чтобы укрыться от сяньянской грязи. С его-то слепотой участвовать в светской кутерьме — верная смерть.
Осесть порознь они тоже не могли. Если царский правнук без причины покинет обитель, двор истолкует это как знак опалы. И как знать, удержится ли Гу Янь в своем чине?
К счастью, оба они владели искусством откладывать споры до лучших времен. Едва выявился тупик, они молча перешли к иным делам.
Однако прервал их соглашение негласный приказ: из дворца прибыл гонец от самого царя Цинь.