Небесный Канон не дозволял ему перекраивать мир по своему усмотрению, однако открыл путь к внутреннему просветлению. Порой Гу Яню казалось, что в этой высшей благодати таится изощрённое наказание.
Он тосковал по канувшей в небытие эпохе, в которой родился и вырос, и страстно желал приложить все силы ради её воплощения здесь. Но кипящий идеями разум и духовный опыт были обречены оставаться лишь бестелесной теорией. Непросветлённая тьма древности никогда не пугала его; подлинной преградой на пути к свету стала неизведанность.
Гу Янь мог бы пожертвовать собственным здоровьем ради того, чтобы принести народу изобилие, но у него не было никакой уверенности, в какой момент Воля Небес решит отнять эти благодеяния назад. Никто не способен безболезненно перенести утрату привычного достатка, и Гу Янь не смел подвергать людей подобным испытаниям лишь в угоду собственным порывам — ведь потеряв всё, они вновь вернулись бы к нищенскому существованию.
Ещё не ведая о существовании Небесного Канона, он поделился с крестьянами тайной унавоживания полей и применил её на деле. Расплатой за это стала слепота. На сей раз Небеса забрали его зрение в обмен на вмешательство в ход истории. А что случится в следующий раз? Когда его собственной жизни окажется недостаточно для уплаты этого долга, придётся ли расплачиваться тем, кто вкусил плоды его трудов? О таком даже думать было страшно.
Лишь после того как Гу Янь постиг истинную природу взаимоотношений между правителем и народом, к нему вернулась способность смутно различать свет — должно быть, то была последняя милость высших сил.
И вот теперь…
Гу Янь повернулся к сидящему напротив мальчику, чьи очертания угадывались лишь размытыми цветовыми пятнами. Сам ребёнок не проходил через просветление — Гу Янь лишь передавал ему собственное мудро озарённое понимание.
В непроглядной тьме Гу Янь словно нащупал опору. Он походил на утопающего, внезапно ухватившегося за стебель прибрежного тростника. Он не знал, удержит ли его эта хрупкая соломинка, но иного выбора не оставалось — приходилось сжимать её изо всех сил. Лишь сейчас Гу Янь осознал: даже когда Небесный Канон обрушивал на него свой гнев, он ни разу не склонил головы. Он мог излить досаду, на целый год утаив свои замыслы и укрывшись за образом праздного аристократа, но так и не покорился судьбе — той незримой силе, что велела ему смириться. Он никогда не опускал рук и не отказывался от мысли выплеснуть в этот мир свои таланты.
Гу Янь поднял незрячий взгляд на сидящего напротив ученика. В горле комом встали тысячи невысказанных мыслей, но в последний момент он замешкался, не зная, с чего начать. Колебания сменились решимостью во взгляде и плотно сжатыми губами.
Ин Чжэн не мог взять в толк, отчего наставник вдруг погрузился в глубокие раздумья. Сам он не находил в своём ответе ничего замешательного или способного смутить учителя. Впрочем, мальчик тоже не спешил нарушать молчание: за годы правления он усвоил, что выдающиеся умы всегда наделены своими странностями. Ин Чжэн верил, что когда Гу Янь сочтёт нужным, он заговорит сам.
Так наставник и ученик, невзирая на разницу в возрасте, застыли в тишине, каждый погружённый в собственные мысли.
Хотя плоть Гу Яня принадлежала десятилетнему отроку, его душа давно достигла зрелости. Успокоив чувства и взвесив всё ещё раз, он быстро распутал этот узел.
Сидящий напротив мальчик был особенным. Наставничество над ним и передача ему своих идей, по всей видимости, находили одобрение у Небесного Канона. Более того, высшие силы явно готовы были признать те изменения в материальном мире, которые совершит этот ученик.
По мере того как преобразования будут приближать Поднебесную к замыслам Гу Яня, его слепота начнёт отступать сама собой. Ведь утрата зрения была лишь наказанием за дерзкую попытку изменить мир в одиночку. Но если ученик ускорит шаг и сам одолеет этот путь, сровнявшись с замыслами учителя, то и кара утратит всякий смысл.
Иными словами, Ин Чжэн являлся тем самым исключением, которое признала сама Вселенная.
Постой-ка…
Гу Янь осекся и перевёл взгляд на ученика, перелистывавшего бамбуковые дощечки:
— А-Чжэн, мы ведь знакомы уже какое-то время, а я до сих пор не знаю, как именно пишется твоё имя.
Поскольку Гу Яню поручили лишь обучать королевского правнука-наследника правилам ритуалов и грамоте, официальных бумаг ему не представляли, и он не имел возможности увидеть точное написание имени «Чжэн». Но теперь, когда имя и фамилия сложились воедино, они прозвучали до боли знакомо — совсем как имя того самого Великого императора!
К тому же сама судьба благоприятствовала этому мальчику.
Заподозрив неладное, Гу Янь решил расспросить ученика напрямик.
— Моё имя — Чжэн, что пишется так же, как в слове «правление», — ответил Ин Чжэн, едва заметно нахмурив брови.
Он-то полагал, что наставник давно знает его имя, а тот, оказывается, даже не представлял, как оно пишется. Похоже, его персоне и впрямь не уделяли должного внимания!
В ту пору местоимение «чжэнь» ещё не стало личной привилегией монарха — до того как первый император Цинь запретил подданным пользоваться им, оно оставалось обычным словом для обозначения собственного «я».
Солнце поднялось к самому зениту, затапливая всё вокруг слепящим зноем. Из глаз Гу Яня, едва начавших различать свет, невольно брызнули слёзы — то ли от палящих лучей, то ли от охватившего его потрясения.
Великий император тысячелетий! Предки милостивые, да ведь перед ним сам Цинь Шихуанди, Ин Чжэн!
Хотя в глубине души Гу Янь уже догадывался об этом, до этой самой минуты он всё же цеплялся за призрачную надежду. Со времён эпохи Чуньцю население Поднебесной выросло многократно, и одинаковые имена встречались на каждом шагу. Имена вроде «Бай», «Чжэн», «Дан» или «Си» давали принцам во всех царствах, из-за чего правителям даже приходилось придумывать новые иероглифы, дабы избежать путаницы.
Гу Янь грешным делом думал, будто учит лишь какого-то сородича правящего дома, чьё имя случайно совпало по звучанию с именем великого государя. Кто бы мог помыслить, что перед ним собственная персона Цинь Шихуанди!
Рука Гу Яня, держащая двуухий кубок с водой, слегка дрогнула. Силой воли подавив волнение, он осторожно опустил сосуд на стол:
— Прости мою глупость, А-Чжэн. Я-то грешным делом решил, будто твоё имя означает «справедливость».
Впрочем, лишь этим и можно было объяснить его недетскую мудрость и властную натуру! Только такой человек мог стать первым императором Поднебесной!
Ин Чжэн чутко уловил перемену в настроении наставника. Сердце мальчика сжалось: неужто Гу Янь продал его тайну? Нет, судя по всему, тот лишь сейчас осознал, кто скрывается под именем Ин Чжэна. За долгие годы, изощрённый в придворных интригах, разум мальчика заработал с бешеной скоростью, но он не мог припомнить ни одного коварного замысла, связанного с подобным открытием.
При первой их встрече Ин Чжэн заподозрил, будто Гу Янь, как и он сам, переродился после смерти. Однако, наблюдая за его повадками — безупречными в ритуалах, но совершенно свободными в движениях, — мальчик понял: перед ним не воспитанник знатного рода и уж тем более не умудрённый годами старец. Душой наставник оставался совсем молодым человеком.
И наконец, вспомнив свитки с учением, аналогов которому Ин Чжэн никогда не встречал, его слепоту, не мешавшую уверенной походке, и то, как утром этот человек ласково беседовал с муравьями, Ин Чжэн пришёл к поразительному выводу.
Всю свою прежнюю жизнь он страстно искал бессмертных и жаждал вечной жизни. Мудрость, открывающая новые горизонты, и способность понимать тварей земных — разве не об этом вещал тот пройдисвет Сюй Фу? Наставник — не кто иной, как небожитель, сошедший в мир смертных и временно лишившийся зрения! А самой судьбой ему предназначено стать учителем будущего властелина.
Воля Небес на стороне Чжэня!
Ин Чжэня охватила гордость. Он с улыбкой посмотрел на учителя, изо всех сил пытавшегося сохранить обладание собой. Раз уж бессмертный признал его избранность, то отныне станет помогать ему со всем усердием. В этой жизни Ин Чжэн вернёт себе прежнее величие и превзойдёт успехи прошлого!
Движимый этими мыслями, Ин Чжэн стал относиться к Гу Яню с ещё большим почтением.
А затем наставник исчез — Ин Чжэн не видел его целую неделю.
Хотя небольшой усадьбой Гу Яня распорядилась заниматься царица-мать Хуаян, сам чертёж наставник вычертил собственноручно, выверяя каждую деталь. Мастера из Малого министерства славились высочайшим искусством, а потому воплотили его замысел с безупречной точностью. Каждая аллея и каждый павильон здесь напоминали изысканные сады Сучжоу более поздних эпох, разительно отличаясь от пышных и громоздких поместий того времени. Гу Янь не раз проводил Ин Чжэня по самым дальним уголкам своего владения, с гордостью объясняя сокрытый в них смысл.
Даже выложенную серым кирпичом дорожку в саду Гу Янь в шутку называл «людской тропой»: мол, кирпичи уложены узором, напоминающим иероглиф «человек», а значит, шагая по ним, они становятся выше прочих смертных.
Ин Чжэня поражало, сколь много изощрённых идей таилось в голове его учителя, явно не чуждого земным радостям. При этом в уединённой усадьбе почти не водилось слуг — пары государственных рабов не хватило бы даже для обслуживания скромного дворянского дома. Вспоминая их первую встречу, когда Гу Янь казался совершенно счастливым в своём одиночестве, Ин Чжэн всё больше убеждался: его наставник — воистину необычайный человек.
«Должно быть, даже среди бессмертных он считается чудаком», — помышлял Ин Чжэн.
Сидя в кабинете, Ин Чжэн по памяти переписывал «Книгу правителя Шан», текст которой знал наизусть. В те времена бамбуковые свитки ценились на вес золота, и не имей он доступа к царской библиотеке, ему вряд ли довелось бы снова увидеть столько книг. К счастью, память не подводила его, и в отсутствие Гу Яня мальчик коротал время за воссозданием древних трудов.
Что же до возвращения ко двору… Ин Чжэн не спешил. Времени у него было предостаточно.
— Где наставник? — спросил Ин Чжэн, едва за ним закрылась дверь. В отсутствие Гу Яня мальчику незачем было притворяться кротким учеником, и кабинет мгновенно заполнила давящая аура прирождённого правителя.
Управляющая Юэ Я пала ниц, прижавшись лобом к холодному полу. Стараясь удержать голос, она ответила:
— Мой молодой господин отправился осматривать общину и вернётся через несколько дней.
Лишь лёгкая дрожь в её голосе выдавала охвативший служанку страх.
— Хм.
Ин Чжэн не обронил больше ни слова, лишь издал сухой смешок, отчего Юэ Я прижалась к полу ещё сильнее. В душе она истово молилась, чтобы молодой хозяин скорее вернулся домой — иначе его юный ученик перепугает до смерти всю челядь в усадьбе!
Земли, на которых расположилась усадьба, выделенные по указу повелителя Цинь, оставались пустующими. Помимо Гу Яня, Ин Чжэня и нескольких слуг, вокруг не было ни души. Но едва Гу Янь задался целью улучшить жизнь простых людей руками своего ученика, он уже не мог усидчиво ждать. Ранее он не вмешивался в окружающую жизнь, поскольку не искал ничего для себя, но теперь всё изменилось! Ему следовало начать с земель, лежащих у самого порога, а ещё лучше — превратить эту пустующую общину в опытные поля или мастерские…
Поглощённый этими мыслями, Гу Янь резко остановился.
— Что там стряслось? — миролюбиво спросил он, указывая посохом с резной головой совы куда-то вдаль, откуда доносился глухой шум.
В его глазах размытые тёмные пятна приходили в движение, словно там собралась плотная толпа. Стояла ранняя весна, и всё вокруг утопало в свежей зелени, лишь в том месте очертания людей сливались в единую тёмную массу, сопровождаемую громкими выкриками.
Идущий следом слуга Ханнь Ту, услышав вопрос хозяина, приложил ладонь к лбу и прищурился, вглядываясь в указанную сторону:
— Похоже, земледельцы сошлись в перепалке, — ответил он.
Слуга выразился весьма сдержанно, хотя со стороны происходящее больше напоминало настоящую драку. В те суровые времена подобные стычки вспыхивали на каждом шагу даже в Цинь с его жесткими законами, не говоря о других царствах, где юноша не считался мужчиной, пока не прольёт чужую кровь. Ханнь Ту нисколько не удивился увиденному, но всё же поинтересовался:
— Молодой господин, не прикажете ли мне вмешаться и разогнать их?
Стычка на территории общины так или иначе ложилась пятном на имя её старосты.
— Пойди и узнай, в чём дело, — спокойно повелел Гу Янь, ничуть не рассердившись.
Крестьяне редко сходились в жестоких драках без веской причины — чаще всего виной тому были споры из-за воды или удобрений. Выживание давалось нелегко, и мало кто стал бы рисковать головой ради пустой забавы. К тому же законы Цинь за беспричинную драку карали суровыми штрафами. Раз уж староста пустующей общины не остановил ссору, значит, дело касалось самого насущного — урожая.
И действительно, вернувшись, Ханнь Ту доложил, что крестьяне сцепились из-за пущенной на поля воды.