Приготовления к обряду совершеннолетия — гуаньли — почти не касались Гу Яня. Выбор распорядителей, приглашение гостей, назначение благоприятного дня — всеми этими хлопотами ведали отец и старший брат. Самому юноше, вступающему во взрослую жизнь, по обычаю не полагалось вмешиваться в распоряжения старших.
Впрочем, спокойные дни пролетели мгновенно. Из Сяньяна пришло срочное извещение, вынудившее сократить традиционные сроки до предела. Обычно между наречением даты и самим обрядом проходили месяцы, но столица не могла ждать, и ритуал пришлось проводить в спешке.
Сложен и выверен был древний церемониал. Гу Янь лишь покорно следовал за братом, раз за разом меняя пышные одеяния и перетягивая волосы. За вратами родового храма отец стоял с левой стороны, встречая главного гостя и мастера церемоний. У самого входа собравшиеся обменялись чинными поклонами — и-ли; трижды звучали приглашения, трижды принимались исполненные скромности отказы, и лишь затем шествие вступило под своды святилища. В глубине прохладных галерей царило благоговейное молчание, нарушаемое лишь на поворотах и у ступеней, где участники вновь замирали в ритуальных поклонах и тихих формулах взаимного почтения.
Для Гу Яня, ожидавшего своего часа у входа в храм, происходящее казалось странным сном: с ним обращались как с фарфоровой куклой, которую бережно переставляют с места на место.
Лишь когда начался первый этап венчения — ши цзя, — он по-настоящему ощутил, что шагает во взрослую жизнь. По законам царства Цинь он уже несколько лет считался совершеннолетним, однако родовая знать упорно держалась за древние устои. Отец намеревался совершить обряд, лишь когда сыну исполнится двадцать, но человек предполагает, а время диктует своё.
Мастер церемоний символически расчесал его волосы, собрал спадавшие на плечи пряди в высокий узел и стянул его лентой из чёрного шелка — цзы. Затянутый узел отозвался ноющей болью в коже головы, но Гу Янь даже не моргнул. Главный гость, один из самых уважаемых старейшин клана, уже произносил торжественное благословение первого венчения:
— В этот благословенный день и час возлагаем на тебя первый убор взрослого мужа. Оставь детские помышления, следуй стезе добродетели. Да пребудет с тобой долголетие, и да ниспошлёт Небо великое благоденствие.
На голову Гу Яня возложили конопляный убор — цзыбу гуань. Едва окончился покровный поклон, Гу Янь поднялся и удалился в покои, чтобы облачиться в тёмные ритуальные одеяния — сюаньдуань. Служанки прикрепили к его поясу алый, отороченный чёрным кантом фартук — биси. Выйдя к гостям с безупречной осанкой, он замер лицом к югу, принимая пожелания сородичей.
Трижды повторялся обряд возложения головных уборов, трижды менялись одеяния. Стояло начало мая, жара постепенно вступала в свои права, и в плотных слоях праздничной парчи Гу Янь чувствовал, что близко к обмороку. Лишь взглянув на отца и брата, высившихся непоколебимыми изваяниями, он мысленно восхитился их выдержкой.
За ритуалом последовал пир. Главный гость произнёс очередной торжественный тост, славя Небесный покров. У Гу Яня от усталости и духоты туманилось в голове, он едва разбирал слова старейшины, но привычно совершил окропление хмельным напитком и отведал жертвенных яств, как того требовал обычай.
Окончательно очнулся он лишь тогда, когда настал черёд наречения второстепенного имени — цзы.
Прежде чем получить новое имя, следовало засвидетельствовать почтение матери. Выйдя через восточную стену и вступив через северные ворота, Гу Янь увидал госпожу Ми-Цюй, ожидавшую его на верхних ступенях. Едва он опустил взор и склонился в поклоне, как раздался нежный звон нефритовых подвесок: мать приняла приветствие сына, ответила легким поклоном и повернулась, чтобы уйти. Гу Янь склонился вновь, провожая её; мать снова обернулась с поклоном. Лишь после трехкратного повторения церемония почитания матери завершилась.
Вернувшись в святилище, Гу Янь встал лицом к югу у восточного края западных ступеней. Главный гость шагнул вперёд:
— В этот праведный день объявляем твоё второе имя. Да будет оно благодатным и соразмерным твоей сути. Чти добродетель, совершенствуй деяния и храни его в чести. Отныне имя твоё — Сяньчжи.
Гу Янь склонил голову. Янь означало «изобилие», Сяньчжи — «стремление к совершенству». Отец и старейшины подобрали имя созвучное и исполненное глубокого смысла.
Следуя ритуалу, он произнёс:
— Пусть разумом я неглубок, но с трепетом и почтением принимаю сие напутствие.
Слева от гостя шаг сделал отец, Гу Минь:
— Обряд закончен. Отныне обуздай юношеское своенравие. Следуй завещаниям предков, храни человеколюбие и справедливость, блюди порядок в семье и царстве. Будь усерден и осмотрителен.
Гу Янь вновь склонился в глубоком поклоне:
— Твой сын, хоть и не обладатель великого ума, запечатлеет эти слова в своём сердце.
Обряд завершился. С этого дня он стал Гу Сяньчжи.
* * *
Сяньян. Королевский дворец
Густой дым благовоний не мог заглушить въевшийся в стены горький запах лекарственных отваров. Ин Чжэн молча восседал на коленях перед ложем правящего вана Цинь — своего венценосного отца. На его юном лице застыло суровое спокойствие: в нём не было ужаса перед лицом монаршего угасания, но не проглядывало и глубокой скорби.
«Будь здесь учитель, он непременно посоветовал бы мне хотя бы изобразить печаль», — подумал Ин Чжэн, равнодушно наблюдая за суетящимися служанками.
К нему тихо приблизился евнух и склонился до самого пола:
— Повелитель Вэньсинь, канцлер Люй Бувэй, прибыл осведомиться о здравии Его Величества.
Ин Чжэн вскинул взор на отца, изнурённого хворью до состояния обтянутого кожей скелета, затем скользнул холодным взглядом по склоненным спинам слуг.
— Государь тяжело болен, — чеканно произнёс принц. — Он не в силах принять канцлера. Передай повелителю Вэньсинь: едва отец оправится от недуга, он незамедлительно призвёт его.
Евнух покорно попятился к выходу, так и не осмелившись поднять глаз на наследника.
— Сын мой… кхе-кхе-кхе…
Спящий ван, почуяв движение, попытался приподняться. Служанка, прежде чем подать подушку, испуганно взглянула на Ин Чжэня и лишь после его едва заметного кивка осмелилась помочь монарху.
Правитель уставился мутными, подёрнутыми дымкой глазами на сына, в чьих руках уже сосредоточилась вся власть над дворцом. Всегда отличавшийся крепким здравием, ван угас в считаные дни. Невозможно было поверить, что обошлось без чужого умысла, но мысль о тех, кто мог приложить к этому руку, выжигала сердце отчаянной болью. У него не оставалось сил распутывать этот узел.
Причинённая собственной мягкотелостью медлительность лишила его возможности провести сыск, а теперь время было упущено. За годы своего правления он не совершил великих подвигов и всегда чувствовал вину перед предками. Единственной отрадой оставалось то, что законный наследник унаследовал непреклонную решимость древних владык Цинь.
— Кхе-кхе, кхе… — Ван зашелся в тяжелом кашле. Отведя слабеющей рукой ладонь Ин Чжэня, пытавшегося облегчить его дыхание, он хрипло прошептал: — Ты характером в предков… Тебе надлежит поднять славу нашего дома и завершить дело былых государей… кхе-кхе… Я был обделён мудростью, мне стыдно пред предками. Канцлер набрал великую силу, но род Ми держит половину двора. Пусть они сдерживают друг друга, пока в этом есть нужда…
— Я пока не стану переходить дорогу канцлеру, — тихо отозвался Ин Чжэн, склоняясь к самому уху отца после того, как отослал слуг прочь. — А клан Ми подождёт, пока госпожа Хуаян не уйдет в иной мир. Шесть царств увядают. Покуда внутри страны царит порядок, а маркизы внутри Заставы не замышляют смуты, циньские легионы пройдут сквозь заставу Ханьгугуань. Объединение Поднебесной не за горами.
Ван слабо кивнул и с трудом перевёл дух:
— Твой воспитатель… Он юн и не по годам мудр, но не вверяй ему сердце без остатка. Клан Гу происходит из земель Чу… кхе… Кабы не зародилась в нем измена…
Он знал, насколько сильно Ин Чжэн привязан к Гу Яню еще с юных лет.
— Твоему сыну всё ведомо, — спокойно заставил его умолкнуть Ин Чжэн. — Если он не сможет служить мне безраздельно, я уничтожу его.
— А генералы… — прошелестел умирающий.
— Всё устроим так, как я писал вам в посланиях, — подхватил принц. — Я применю указ о распространении милости, дабы умилостивить войска и удержать воевод, пока армия полностью не перейдет под мою руку.
Ван устало смежил веки.
Ин Чжэн решил, что отец израсходовал остаток сил и погрузился в забытье. Но едва он собрался подняться с монаршего ложа, как сухая ладонь с неожиданной силой вцепилась в его рукав. Принц вновь опустился на край подножия.
— Покуда ты наследник, — едва слышно прошептал правитель, — твоя суровость радует слуг и вассалов: они видят в тебе будущего властелина. Но когда взойдёшь на престол, помни: умеренная милость успокаивает сердца. Лишь сочетая кару и благодеяние, ты заставишь их служить верой и правдой.
— Твой сын принял наставление.
Ин Чжэн всматривался в мертвенно-бледное лицо отца, сжав губы, и вновь склонил голову.
В прежней жизни никто не открывал ему этих истин. Искусство быть правителем он постигал сам, набивая кровавые мозоли о предательства и ошибки. В этой же жизни дед, Чжаосян-ван, в последние годы лично учил его разбирать государственные бумаги, а отец, прежде не замечавший сына, в предсмертный час передавал ему мудрость власти.
Всё это было чуждо Ин Чжэню, но отзывалось в душе неожиданным теплом.
Произнеся последние слова, ван вновь погрузился в глубокое забытье. Ин Чжэн знал: не пройдет и нескольких дней, как его отец станет лишь записью в бамбуковых свистках под именем Чжуансян-вана, и тогда наступит его собственная эра.
— Позаботьтесь о государе, — бросил он евнухам и служанкам, замершим у дверей.
Принц направился в кабинет, где его уже ждал Мэн И для обсуждения военных дел. В прошлой жизни братья Мэн — Мэн И и Мэн Тянь — были его надежнейшими опорами; так будет и ныне. Их дед, Мэн Ао, верой и правдой служил трем государям, снискал великую славу на полях сражений и занимал высший чин верховного советника. Приблизить Мэн И к собственной персоне было прямым знаком благоволения всему роду Мэн.
Проходя мимо одной из внутренних парковых галерей, Ин Чжэн уловил доносившиеся оттуда звуки музыкальных инструментов и звонкий женский смех. Он насупился и с ледяным презрением взглянул на высокую ограду.
Владыка царства угасает на одре болезни, а обитательницы женских покоев предаются беззаботному веселью.
— Принц, — тихим шепотом напомнил евнух, — там обитель государыни-матери…
Ин Чжэн сдвинул брови ещё сильнее:
— Правитель тяжело болен, а мать открыто устраивает пиршества в своих покоях. Это попрание всякого приличия. Если я, как сын, не пресеку её бесчинства, то сам стану соучастником нечестия.
С этими словами он повернул к воротам дворцового сада.
— Принц, не следует! Сжальтесь, не надо! — перепуганный евнух семенил за ним, не дерзая встать на пути у законного наследника.
Разумеется, Ин Чжэн не собирался силой ломиться в покои матери. Это было лишь представление, разыгранное для посторонних глаз. Пройдет совсем немного времени, и весь двор узнает о беспутстве Чжао Цзи.
В свободные нравы эпохи Воюющих царств тайные связи вдовствующих правительниц не считались чем-то неслыханным. Влиятельные женщины нередко держали фаворитов, и на это закрывали глаза.
Но предаваться утехам, пока муж и государь испускает последний вдох, — неизгладимый позор. Чопорные старые сановники во главе с родовой знатью придут в неистовый гнев, да и молодые чиновники отвернутся от неё. Ин Чжэню не требовалось, чтобы придворные немедленно приняли его сторону из-за этой выходки, но он хотел посеять в их умах зерно глубокого отвращения.
В будущем они крепко подумают: стоит ли навлекать на себя гнев молодого государя ради распутной правительницы?
Дойдя почти до самых ворот, Ин Чжэн остановился, сделав вид, будто уступил мольбам слуги.
— Ошибки матери не предназначены для моих глаз, — холодно произнёс он. Ему ли не знать, какой разврат творился за теми дверями. — Пойди и передай матери: её сын стоял у ворот и слышал музыку. Я нахожу это недостойным и надеюсь, что матушка вспомнит о своем положении.
С этими словами он замер у входа в застывшей, исполненной ледяного почтения позе.
Евнух облегчённо перевёл дух, мелко закивал и торопливо поспешил в покои государыни, дабы передать непреклонную волю наследника.