Чжао Цзи ласково коснулась волос Ин Чжэна:
— Матушка как раз собиралась поговорить с тобой!
Циньское наречие давалось ей пока с трудом, и говорила она медленно, тщательно выговаривая непривычные звуки:
— Ван подыскал для тебя наставника. Говорят, это известный на всю округу ученый муж.
«Известный на всю округу? — мелькнула мысль. — Отчего же в прошлой жизни я о нем и слыхом не слыхивал?»
— А что это за учитель? — поинтересовался Ин Чжэн, надеясь выведать больше, однако Чжао Цзи и сама толком ничего не знала.
— Слышала лишь, что вы с ним одних лет. Ван рассудил, что сперва тебе важнее всего освоить чтение, знаки препинания, язык Цинь и правила приличий. К тому же здесь у тебя совсем нет друзей среди сверстников, вот государь и приставил к тебе отрока схожего возраста, уже успевшего проявить себя в науках.
«Значит, обычный товарищ по учебе».
Хоть на словах о нем и пеклись, Ин Чжэн прекрасно понимал: это свидетельствовало лишь о пренебрежении. Впрочем, выбора сейчас не оставалось — следовало выжидать и продвигаться шаг за шагом.
— Сын понял. Я буду учиться со всем прилежанием.
Ин Чжэн покорно опустил взгляд, казавшись самым обычным послушным ребенком. А уж что творилось у него на сердце, простодушной Чжао Цзи было не разглядеть. По правде сказать, окажись здесь сам государь Цинь, даже он вряд ли сумел бы раскусить Ин Чжэна, до совершенства овладевшего искусством скрывать свои истинные чувства.
Незаметно подошел канун Нового года. В этот год царство Цинь, против обыкновения, не вело никаких военных действий. Лишь минувшей осенью циньские полки с легкостью взяли чжоускую столицу, окончательно сокрушив правящий род, чья власть длилась сотни лет. Скончался Царь Нань-ван, и Цинь бесповоротно утвердило за собой звание властителя Поднебесной. Прежде другие царства опасались циньцев, но не трепетали перед ними, видя в них лишь свирепых владык северо-запада. Нынешний же удар поверг соседей в священный ужас: Цинь вырвалось из родных пределов и открыто заявило о притязаниях на Срединные равнины.
Ин Чжэн погрузился в раздумья. В прошлой жизни падение Чжоу пришлось на пятьдесят первый год правления царя Чжао-вана — тогда ему самому едва исполнилось три года. Теперь же шел тот же пятьдесят первый год правления Чжао-вана, вот только ему уже было девять лет.
«Неужели в этой жизни все события сместились на целых шесть лет?»
За дверями покоев на коленях замерли слуги и невольники. Почтительно опустив руки и склонив головы, они не смели ступить через порог без прямого приказа юного господина. Снаружи завывал студёный северный ветер, колючий снег заметал даже крытые галереи, но челядь по-прежнему ступала по каменным плитам босыми ногами. Ин Чжэн давно свыкся с подобным порядком вещей: слуги для него были сродни утвари — вещами, не заслуживающими лишнего внимания.
В покоях жарко дышало подпольное отопление, а за стенами свирепствовала метель.
* * *
В это самое время сквозь пелену снегопада в ворота Сяньяна неспешно въехала крытая повозка.
Гу Янь вовсе не желал ехать в конном экипаже — для его юных лет это выглядело чересчур вызывающе. Однако матушка, не слушая возражений, объявила, что в их роду наконец-то появился настоящий Доктор Академии, и уступила сыну собственную повозку. Ее нисколько не смутили его заверения в том, что на деле он всего лишь наставник-компаньон — а по сути, нянька при Королевском правнуке-наследнике. Чуская знать обожала роскошь и размах в любой мелочи. Оказавшись в Цинь, Ми-цзи несколько умерила свои привычки, но поступиться благородным достоинством и обделить сына ни за что бы не позволила.
Когда в прошлый раз Гу Минь отправил мальчика на аудиенцию к царю в простой воловьей телеге, это переполнило чашу терпения его красавицы-матери. Что уж говорить о богатых подношениях, собранных в дорогу для госпожи Хуаян! Как-никак, обе происходили из Чу, а землякам пристало держаться вместе.
Вот только сама госпожа Хуаян, похоже, рассуждала иначе.
— Госпожа сейчас изволит находиться у Повелителя Анго и вряд ли найдет время принять маленького господина, — с вежливым поклоном, но непреклонно произнес домоправитель.
По правде сказать, Гу Янь отправлял визитную карточку и являлся к воротам уже в третий раз. Из-за малых лет пренебрежительное отношение со стороны знати было неизбежным.
— Получив послание от супруги маркиза Чансиня, госпожа тотчас велела мастерам подготовить усадьбу под покои господина, — видя перед собой человека благородного сословия, опытный управитель ловко оправдывал хозяйку, помня, что наносить обиду ученому мужу не с руки, сколь бы юн тот ни был. — Однако неотложные заботы совершенно не оставляют ей досуга.
Гу Янь лишь миролюбиво кивнул, не выказывая ни тени досады:
— Это младший проявил неучтивость и побеспокоил госпожу Хуаян, ее вины в том нет. Я лишь исполнял наказ матушки — не смея ослушаться родительницы, доставил дары.
На его лице не отразилось ни единой эмоции, однако от его спокойного тона веяло весенним теплом.
— Прошу непременно передать их госпоже.
— Разумеется, непременно передам! — поспешно заверил управляющий.
Отойдя от резиденции Повелителя Анго, Гу Янь негромко обратился к своим слугам:
— Нам лучше поскорее отправиться в академию.
Пустая чванливость столичной знати и бесконечные придворные распри претили ему до глубины души. Не позови его сам ван, он бы, пожалуй, за всю жизнь ни разу не ступил на улицы Сяньяна.
Слуги, сопровождавшие его, появились у него еще в шестилетнем возрасте, когда матушка велела торговцу людьми привести невольников и позволила сыну выбрать самому. Мальчик и девочка были всего на пару лет старше его. Служанку, родом из земель Юэ, нарекли попросту Юэ Я, а слугу из царства Хань назвали Ханнь Ту.
Отозвалась Юэ Я:
— Раба уже наведалась в академию: всё возведено в точности по указаниям юного господина, без малейшего изъяна. Если господин желает перебраться туда как можно скорее, я завтра же на рассвете уложу все вещи.
Хоть она и была старше Гу Яня, оставалась всего лишь десятилетним ребенком, а потому говорила с ним без лишней робости.
Правивший лошадьми Ханнь Ту, услышав ее слова, возразил с козла:
— Но ведь академия стоит далеко за городом. Пусть государь и пожаловал юному господину целую общину, на деле там пустошь. На дворе лютая стужа, ехать туда сейчас — дело неразумное.
Гу Янь согласно кивнул:
— Ты прав. Проведем первый месяц года на постоялом дворе, а в путь тронемся ближе к весне.
Заодно у него останется время составить свитки для начального обучения Королевского правнука-наследника. Пусть все вокруг и считали его всего лишь товарищем по играм, к собственному долгу он относился со всей строгостью.
Ночью, устроившись на топчане, Гу Янь уверенно вырезал резцом на бамбуковых планках основы своего учения. Строка за строкой, аккуратные и точные знаки ложились на дерево:
Служить делу, а не пустословию.
Даровать свободу, а не сковывать мысль.
Искать...
Движение внезапно замерло.
Перед глазами Гу Яня сгустился еще более глубокий мрак. В ночной тьме это было почти незаметно, но благодаря обостренным чувствам он отчетливо ощутил перемену. Сколь тверда была его рука, когда он вырезал знаки, столь же горьким и нерешительным стало движение, когда он принялся соскабливать их обратно. Словно только что потерявший зрение человек, он медленно, вершок за вершком, оглаживал пальцами древние письмена.
А затем дюйм за дюймом срезал их ножом.
Ни он сам, ни эта эпоха еще не были к такому готовы.
В смежной с покоями стряпной прямо на полу спали Юэ Я и Ханнь Ту. Гу Янь велел им не жалеть древесного угля и поддерживать в очаге слабое тепло, чтобы они не замерзли насмерть в кухоньке без дверей. Когда резец затих, в тишине остались лишь завывание северного ветра за окном, треск тлеющих углей да мерное, тихое дыхание слуг.
А он сидел посреди кружащейся за стенами метели, погруженный в безмолвие.
«Пожалуй, единственное благо слепоты в том, что во тьме не нужно зажигать светильник».