Гу Янь не стал журить маленький наперекор поступивший каприз Фусу, а вместо этого увёл мальчугана в боковой покой главного дворца, чтобы укрыться от рабочей суеты. Изначально здесь не предусматривалось места для отдыха или чаепития. Однако государственные советы порой затягивались до изнеможения, а слабое здоровье Гу Яня плохо переносило долгие часы на ногах. Желая, чтобы наставник чувствовал себя комфортно, Ин Чжэн повелел отгородить часть пристройки под уютную отдыхальню, доступную и другим сановникам.
В покое дежурили дворцовые слуги. Завидев Великого воспитателя со старшим принцем на руках, они тотчас пали ниц. Едва стихли приветственные возгласы, Гу Янь опустил маленького Фусу на циновку и велел подать заквашенное молоко.
Среди подданных Поднебесной непереносимость лактозы встречалась сплошь и рядом — смешение кровей ещё не изменило телесное естество людей. Свежее коровье или козье молоко вызвало бы лишь хворобу, оттого самым привычным лакомством оставался сброженный молочный напиток — кислый, с резким духом, щедро приправленный пряностями.
Впрочем, с тех пор как изобрели микроскоп, Чжан Цан вместе с мастерами Малого министерства сумел разобрать этот незримый природный поиск по крупицам. Первым успехом их опытов стало именно сброженное молоко: подправив закваску, они избавили напиток от въедливого зловония.
Гу Янь зачерпнул густую массу из бронзового ритуального сосуда-ю и разлил по двум пиалам. Одну взял себе, а вторую придвинул Фусу, на чьём личике вырисовалось явное отвращение. Разумеется, для обыденного питья не требовалось подавать ритуальную посуду вроде тяжеловесных кувшинов или фляг, но знатные роды с малолетства приучали детей к древнему этикету, чтобы в зрелые годы те не сбивались во время пышных церемоний.
Гу Янь привычным движением плеснул в пиалу наследного принца ложку коричного мёда и лёгким кивком предложил пригубить. Фусу насупился: даже мёд не мог полностью скрыть кислинку, да и признаться премьер-министру, что смесь пряностей с медовой сладостью кажется ему совсем странной, мальчик не отваживался. Гу Янь же с невозмутимым видом осушил свою пиалу, не уронив ни капли.
Вспомнив, как сам в детстве терпеть не мог этот напиток, Гу Янь с улыбкой слушал, как Фусу отважно сглатывает густую жидкость. Современным детям повезло куда больше — в свои молодые лета сам Гу Янь перепробовал немало сомнительных снадобий, пока учился принимать местную пищу.
С трудом одолев угощение, Фусу украдкой бросил взгляд на спокойное лицо наставника и стал озираться по сторонам, пытаясь отвлечься от странного послевкусия. Отдыхальня вовсе не походила на чинный покой: циновки, низкие столики и даже небольшая жаровня для кипячения воды ютились в одном углу, что несколько нарушало усвоенные принцем правила убранства. Впрочем, для временного пристанища подобное прощалось.
Чтобы чиновники и знатные гости в любой миг могли освежиться, на жаровне непрестанно бурлил медный чайник.
Сжав губы, Фусу уставился на него. Бронзовый сосуд с удобными ушками и ровной крышкой выглядел гораздо проще тяжеловесной утвари прошлых эпох и казался совсем лёгким. По мере того как огонь распалял воду, из щелей вырывался белый пар, заставляя крышку со звонким стуком подпрыгивать.
В мутном взоре Гу Яня отражался силуэт мальчика, заворожённого движением крышки. Наставник никогда не помышлял о том, чтобы подтолкнуть этот мир к паровой эпохе — и дело было не только в неготовности ремёсел. Куда важнее казалось другое: промышленный уклад, уничтожающий всё живое вокруг, чужд самой сути здешней мысли. В веках, где вера в духов ещё не угасла, люди верили, что всякая вещь наделена душой. Человек жил в ладу с землёй, почитая всё живое так же трепетно, как собственных предков.
Как никто не принял бы подневольный труд на заводах, так и этот народ никогда не смирился бы с хищническим разорением родного края. Зачем раскапывать недра земли и пить соки из живого мира, если человеческого усердия и труда довольно для любого дела?
Однако ничто не мешало Гу Яню удовлетворить детское любопытство.
— Учитель, отчего она прыгает? — спросил Фусу, показав пальчиком на подрагивающую крышку.
Гу Янь задумался, как бы проще объяснить ребёнку расширение веществ и превращение воды в пар. Поразмыслив, он заговорил на доступном языке:
— Видишь ли, когда вода превращается в туманный пар, ей требуется куда больше места. А чайник тесен. Капелькам тумана становится невмоготу ютиться внутри, и они ищут путь наружу.
— А поскольку все стенки закрыты наглухо, они толкают единственную крышку и вырываются на свободу! — радостно подхватил Фусу, точно постиг тайную силу мироздания.
Гу Янь ласково погладил мальчугана по голове:
— Наследный принц невероятно смышлён. Из тебя вырастет великий муж.
Фусу смущённо улыбнулся и прижался щекой к ладони наставника. Отец никогда не хвалил его так тепло — лишь учитель Гу не скупился на доброе слово за каждый успех.
* * *
Пока Гу Янь проводил время с ребенком, Ин Чжэн после завершения утреннего совета давал указания военачальникам.
Прошлой осенью по его воле Ван Цзянь, Повелитель Чанпин и Повелитель Чанвэнь повели сорокатысячное войско на царство Чу, и этот поход уже приносил богатые плоды. Под присмотром Чанвэнь-цзюня его брат Чанпин-цзюнь не спешил идти войной на чуские земли, а принялся налаживать порядок на землях, отвоёванных Ван Цзянем. Доходили вести, будто рвотный камень там объявляли «снадобьем Великого Владыки Востока» — мол, лишь тот, кого признает сам бог, получит исцеление.
А правитель Цинь, само собой, выступал в глазах народа избранником небес и заступником, коего чтит сам Владыка Востока. И все целебные снадобья циньский ван даровал чуским людям из собственной милости.
Как же снискать благоволение божества? Разумеется, строго соблюдая циньские законы! Культурная осада, которую Цинь вела против Чу почти два десятилетия, не давала и малой доли того успеха, какой принесла эта хитрая притча о божественном даре.
Запасы рвотного камня выдавались строго по капле, а преувеличенные слухи о «чудодейственном зелье» быстро долетели до уцелевших чуских городов. Сила веры не знает преград — многие крепости сдавались без боя, лишь бы получить исцеление. К тому же Чанпин-цзюнь приходился сыном царю Каолэ-вану, и переход местной знати под его руку не воспринимался в Чу как измена.
Разрушение чуского государства изнутри шло куда быстрее, чем рассчитывал Ин Чжэн.
И ведь Ван Цзянь с Чанпин-цзюнем даже не начинали масштабного наступления! Старые циньские полководцы шептались: стоит воеводам двинуть полки на юг, и не пройдет двух лет, как все земли Чу падут, а за пять лет весь край принесёт присягу Цинь.
Потому неутомимый циньский владыка и его министры уже планировали следующий поход на восток.
— Едва завершится осенняя жатва, я смотрю войска и двинусь на восток. Опираясь на округ Иньчуань, сначала ударим по Чжао, а коли не сломим — повернем на Вэй, — коротко изложил Ин Чжэн замысел будущего года.
Взоры полководцев вспыхнули азартом. Владыка принялся распределять обязанности:
— Янь Дуаньхэ, Мэн И, Синь Шэн — призываю вас потрудиться на славу.
Названные три мужа назначались главными воеводами, а в подмогатели им Ин Чжэн отрядил еще нескольких испытанных воинов.
— Слушаемся! — разом отозвались трое.
Ныне в Цинь почти не осталось бывалых старцев — молодая поросль стала главной опорой войска. Ин Чжэн обязан был давать этим юношам возможность проявить себя, дабы удовлетворить их жажду воинской славы.
К тому же в прошлом году Мэн И снискал заслугу, сокрушив целое царство, и Ин Чжэн щедро пожаловал ему титул маркиза. Это подхлестнуло прочих командиров, ещё не имевших высоких рангов. Царств вокруг оставалось всё меньше; если не ухватить случай сейчас, неужели после объединения Поднебесной придётся идти на дальние границы и глотать пыль вместе с жунцами?
Взволнованные молодые полководцы приняли назначения, горя желанием показать себя в решающей войне.
Завершив совет, Ин Чжэн покинул рабочий покой. Слуга тотчас подошёл к нему и тихо шепнул пару слов. Правитель кивнул и, изменив первоначальный путь к внутренним покоям, направился в передний дворец.
* * *
Гу Янь сидел в отдыхальне, одновременно разбирая бумаги, доставленные Гань Ло, и приглядывая за занятиями Фусу. Чанвэнь-цзюнь прислал весточку: чуская знать уже выходила на Чанпин-цзюня, намереваясь возвести его на престол. В Чэньине даже заметили людей из рода Сян — похоже, генерал Сян Янь прознал о настроениях знати и решил заранее сойтись с Чанпин-цзюнем.
Гу Янь перебирал свитки, размышляя о положении Повелителя Чанпин и о том, как тот поступит. По правде говоря, убивать его без крайней нужды не хотелось: гибель знатного мужа, долго служившего Цинь, могла посеять среди ученых из шести царств сомнения в том, доверяет ли им циньский ван. Путь к единой Поднебесной был хрупок, и любая усобица внутри страны могла отозваться бедой на фронте.
Впрочем, если дело дойдёт до края — Гу Янь дрогнувшей рукой не отступит.
Отложив составленное послание, он решил дождаться, пока Фусу утомится, чтобы вместе с ним пойти к Ин Чжэну и обсудить дальнейшие шаги. Однако не успел он подняться, как дверь отворилась и на пороге появился сам правитель.
Гу Янь знал, что при нём слуги чувствуют себя стеснённо, а потому давно отослал их прочь. Ин Чжэн вошёл без клича и доклада.
Но за долгие годы Гу Янь научился узнавать его шаги без ошибки — к тому же теперь его взор немного прояснился.
— Владыка, — Гу Янь поднялся в чинном поклоне и уступил главное место, а сам присел подле, когда Ин Чжэн опустился на циновку.
Завидев суровый лик отца, маленький Фусу мгновенно сжался, словно перепуганный перепёл, и замер без дыхания. Ин Чжэн бросил на сына короткий взгляд и, не став расспрашивать, отчего тот здесь, произнёс, обращаясь к Гу Яню:
— Учитель, не стоит так баловать его.
Гу Янь лишь мягко улыбнулся и, спрятав руку под столом, подал Фусу знак поскорее уходить. Принц уловил жест, тотчас сотворил поклон и стрелой выскользнул за дверь.
Ин Чжэн ухмыльнулся, не став разоблачать этот малый сговор между наставником и сыном, и перевёл разговор на поход против Чжао и Вэй.
— Не окажется ли война на три фронта слишком тяжелой? — Гу Янь передал Ин Чжэну донесение Чанвэнь-цзюня и с лёгкой тревогой добавил: — К тому же у Чжао есть генерал Ли Му, да и наследный принц Цзя далеко не глуп. Если Цзя объединит силы с Ли Му, циньским войскам придётся несладко.
С древних времён славными воеводами славились и Цинь, и Чжао. Но в отличие от циньских полководцев, чжаоские военачальники были вынуждены уметь абсолютно всё. В Цинь полководцу требовалось лишь думать о победе — никто не стал бы вставлять ему палки в колёса из столицы. В Чжао же полководец первым делом думал не о битве, а о том, как бы царь или придворные кликуши не отправили его на плаху. Затем требовалось самому раздобыть провиант и людей, и лишь в последнюю очередь — вести бой.
Потому каждый воевода Чжао являл собой и воина, и книжника. Они умели ладить с двором, успокаивать мнительного царя, организовывать пахоту, считать казну — и при этом побеждать на поле брани.
И среди них Ли Му был лучшим из лучших.
Ин Чжэн ответил с холодной, непреклонной простотой:
— Так убей его — вот и весь ответ.