К началу следующей весны, когда пришла пора встретиться с «наставником», Ин Чжэну исполнилось ровно десять лет. В прошлой жизни в этом возрасте он уже носил титул наследного принца, а его отец, Ин Цзычу, восседал на троне Цинь. Но в нынешней судьбе всё сложилось иначе: какие бы бури ни сотрясали двор, сам Чжэн оставался лишь безвестным и обделённым вниманием королевским правнуком-наследником.
Когда раб-сину довёл его до так называемой академии, Ин Чжэн едва заметно нахмурился. Он знал, что будущий наставник совсем юн и не принадлежит к коренным циньцам, однако обитель оказалась чересчур уединённой. Вдали от средоточия власти многие замыслы неосуществимы.
Ин Чжэн ступал неспешно и размеренно. Подвешенный к поясу нефрит даже не качался — ничто в его походке не выдавало отрока, лишённого наставлений в придворном этикете. Он держался безупречно, со спокойным достоинством и благородной выправкой истинного аристократа, впитавшего правила благочиния с молоком матери. Кроме приведшего его раба, на всём пути не встретилось ни единого слуги, так что искать учителя пришлось в одиночку.
Миновав раскидистую вековую рощу, он неожиданно вышел к аккуратной ограде из свежеобожжённого сизого кирпича — двор явно отстроили недавно. Подняв взор, Ин Чжэн замер. Усадьба разительно отличалась от привычных циньских построек: проточная вода здесь наполняла искусственные пруды, изящные павильоны и беседки утопали в густой зелени редких трав и цветов, а решётчатые фигурные окна в стенах были украшены узорами, каких ему прежде видеть не доводилось.
Сквозь резной оконный проём виднелась циновка, расстеленная под сенью ближайшего дерева. Рядом остывала курильница с истлевшими благовониями и темнела неоконченная шахматная партия. В этом сквозила странная, чарующая гармония — непринуждённая и глубокая.
Осторожно пробравшись через цветущие кусты жасмина, обогнув несколько террас и клумб с диковинными травами, Ин Чжэн остановился перед неприметным строением, почти затерявшимся среди буйного цветения.
Створки окон в этой комнате, напоминавшей кабинет, были распахнуты настежь, но дверей с этой стороны не нашлось. Впрочем, прилежному и робкому воспитаннику и не подобало без спроса переступать порог покоев учителя.
Трава у стены разрослась настолько, что зацепила висевший на поясе нефритовый кулон. Едва Ин Чжэн потянулся короткой детской ручкой, чтобы распутать шёлковый шнур, как в тишине раздались неторопливые шаги.
Тук. Тук. Тук.
Звук был необычным — глуховатым, размеренным.
Словно трость мерно касалась пола.
Ин Чжэн удивлённо приподнял бровь: неужели его наставник, будучи столь юным, уже страдает хромотой? Отступать он не стал, лишь выпрямился, готовый в любой миг склониться в подобающем поклоне. Сейчас ему следовало казаться чутким, неуверенным в себе ребёнком, отчаянно жаждущим заслужить благосклонность единственного учителя.
Пусть даже этот учитель — его ровесник.
Петли тихо скрипнули. На краю поля зрения деревянную дверь отворила удивительно изящная рука — тонкая, почти детская, но безукоризненно сложенная. Ин Чжэн ещё не видел вошедшего целиком, однако одного этого взгляда оказалось довольно. Повидавший немало редчайших сокровищ и признанных красавиц всех Шести царств, государь Цинь прекрасно знал: подлинная красота не требует доказательств, её величие открывается с первого мимолётного штриха. Словно драгоценный нефрит, которому не нужна огранка — достаточно обнажиться краешку породы, чтобы пленить сердце и лишить покоя.
Забыв о правилах приличия, предписывавших смиренно опустить взор, Ин Чжэн продолжал пристально смотреть на дверной проём.
В руках вошедшего показался гладкий посох из тёмного персикового дерева. Воздух в комнате наполнился тонким, ненавязчивым ароматом благовоний, столь любимым благородными мужами. Приняв подобающий вид, Ин Чжэн уже приготовился отвесить поклон, но юноша лишь безучастно скользнул взглядом поверх оконной рамы и, словно не заметив гостя, прошёл к жаровне с отборными углями посреди комнаты. Опустив руку к теплу, он склонил голову и принялся неспешно разворачивать лежащие на циновке бамбуковые дощечки.
Ин Чжэн затаил дыхание, наблюдая, как тонкие пальцы мягко ощупывают резные бороздки знаков на бамбуке.
"Слепец?"
Войдя в комнату, подросток больше не касался посохом пола, словно дорогая вещь служила лишь изысканным украшением. Каждый его шаг был исполнен врождённого благородства и безошибочной точности.
Он опустился на колени, согрел воду, разложил свитки и уверенными движениями резца принялся вносить правки. В каждом его жесте сквозило такое невозмутимое изящество, каковое редко встретишь даже среди потомков древнейших аристократических родов.
Дыхание Ин Чжэна невольно участилось. Он не издал ни звука, но негромкий, чистый голос слепого юноши уже всколыхнул тишину:
— Кто здесь?
Ин Чжэн торопливо прижал поясную подвеску пальцами и с силой дёрнул, освобождая шнур из цепких трав. Выбравшись из зарослей, он замер на месте, с любопытством наблюдая, как хозяин кабинета откладывает свиток.
Ему не терпелось увидеть, что ещё предпримет этот странный незрячий юноша.
Тот наконец поднял веки. Словно свежий ветер пронёсся над горной грядой, словно ясный месяц озарил гладь реки. Какими же оказались его глаза? Непроглядно-глубокими и одновременно кристально-чистыми, точно весенний омут, едва сбросивший ледяные оковы — прозрачный, манящий и обжигающе холодный.
Подойдя к окну, юноша легко встал коленями на бамбуковую кушетку, возвышаясь над подоконником. Ин Чжэн не шелохнулся, хотя тот наклонился так близко, что их дыхание смешалось, а губы наставника едва не коснулись детского лба.
Их бренные тела были малы, но затаённая в душах незыблемая мощь несла в себе отпечаток неизмеримого груза минувших лет. И всё же в этом сплетении дыхания не было настороженности — чудилась лишь странная, щемящая нежность, похожая на робкий поцелуй.
Они находились так близко, что, запрокинув голову, Ин Чжэн мог пересчитать длинные ресницы, отбрасывавшие мягкую тень на бледные скулы, и видеть, как солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, невесомыми бликами скользят по едва тронутым цветом губам.
Холодное, упоительное очарование.