— На десятом году правления вана Цинь Шихуан объединил Поднебесную, однако далеко не на всех предметах той эпохи стоит датировка «первый год Шихуана». Распоряжения центральной власти доходили до отдалённых провинций не сразу, да и вещи создавались не одновременно, — лектор в нежно-голубом костюме-мао поправил изящные очки в золотой оправе и мягко улыбнулся аудитории. — А значит, по надписям на бронзе и керамике из разных уголков страны нельзя точно судить, в каком именно месяце Ин Чжэн повелел именовать себя Первым императором.
— Учитель, но ведь в летописях сказано: «В девятом месяце десятого года правления вана поддалось царство Ци, и в тот же год правитель принял титул Шихуанди». Разве это не прямейшее доказательство?
Преподаватель со светом в глазах качнул головой:
— Попробуй на досуге полистать первоисточники и сопоставить хроники. Если сомнения останутся — обсудим на следующей лекции.
— Слушаюсь, учитель.
Едва прозвенел звонок, как лектор, не затягивая занятие ни на секунду — портфель он собрал ещё за минуту до этого, — шагнул к двери. Легкий короткий поклон студентам — и он скрылся в коридоре.
Оставшиеся в аудитории ребята переглянулись, и по рядам прокатился оживлённый шёпот:
— Каждый раз поражаюсь, как у Учителя Яня получается уходить секунда в секунду!
— Вот именно! Будто внутренние часы стоят. Ни разу в таймер не глянул!
— Настоящая загадка нашей академии, — вмешался в разговор студент, собиравший тетради. — Кстати, одна из десяти великих загадок связана с учителем Янем.
— О? Ты ведь не про то, почему его называют «Учитель Гу», а не «профессор»? Да это все знают! Первокурсники решили, что от него веет духом древних мудрецов, он же ведет археологию периода Цинь. Вот и стали в шутку звать «Учителем», а учитель Янь и возражать не стал. Так и повелось! — Студенты первого курса всегда отличались пытливостью и в первые же недели выведали все городские и академические легенды.
Собеседник лишь отмахнулся:
— Да нет же! Вторая тайна — почему Учитель Янь никогда не обсуждает великого премьер-министра Гу Яня!
— Ты про того самого, о котором пишут «рожденный со знамением феникса, мудрец у престола»? Про циньского премьер-министра Гу Яня? — На лицах первокурсников отобразилась задумчивость. Кто-то предположил: — Наверное, потому, что при раскопках почти не нашли его личных вещей. Музеям просто нечего выставить, а Учитель всё-таки преподаватель археологии.
— Находки есть! Хоть гробницу Гу Сяньчжи так и не открыли, в захоронениях других циньских сановников обнаружена масса свидетельств, даже его ранние письма! Так что версия с отсутствием артефактов не проходит.
— А мне кажется, Учителю Яню просто неловко, — девушка, накинув сумку на плечо, расправила широкие рукава учебной мантии. — Посмотрите сами: Учитель Янь невероятно похож на описание премьер-министра из хроник. «Глубок помыслами и велик духом, слава его гремела во всех концах земли, а мудростью и благородством он превосходил всех сановников» — разве это не вылитый наш лектор?
Нынешняя форма студентов Академии представляла собой изменённый вариант одеяний учащихся Императорской академии двухтысячелетней давности. Эта традиция, наряду с системой экзаменов и образовательными канонами, сохранилась с древности — и к созданию этого каркаса приложил руку тот самый Гу Янь, о котором они спорили.
Хотя с течением веков детали менялись, сам дух и основа обучения восходили к идеям циньской эпохи.
— Ну, с таким же успехом можно процитировать «Книгу династии Цинь», — пробормотал парень за соседним столом, цитируя на память главу о жизнеописании премьер-министра Гу: — «Гу Сяньчжи, стоя у руля государства, неустанно трудился с утра до ночной глуши. Отдавал всего себя делу, не допуская, чтобы хоть одна вещь лишилась своего порядка. Не ведал зависти, чужую добродетель принимал как собственную. Был проницателен в управлении, но сглаживал суровость законов изяществом и утончённостью, просвещая народ. В суждениях стремился к справедливости и мягкости. Не мерял людей по себе и не требовал совершенства, благодаря чему даже самые незначительные слуги могли проявить свои таланты. Если же случался промах, винил лишь себя, выказывая глубокое смирение...»
Сосед по парте сочувственно посмотрел на чтеца. Девушка-то свои слова из головы взяла, а этот вывалил заученный текст из жизнеописания! К тому же разговор был о том, почему лектор избегает этой темы, а они устроили турнир знатоков.
— А по-моему, надпись на Стеле Великого Единства куда показательнее, — вставил слово студент, задававший вопрос учителю Яню. — «Мудрец и владыка едины духом, государь и слуга сплочены помыслами. Поднебесная усмирена, свет дошёл до самых глухих пределов...» Сказано невероятно точно. Стелу воздвигли в память об упавших на полях сражений воинах, аккурат при жизни премьер-министра Гу. Он-то славословия в свой адрес терпеть не мог — мы знаем это из записок его ученика, Великого воспитателя Чжан Цана, — но памятник ставили при участии Сяо Хэ и Гань Ло, так что датировка верная.
— Да бог с ней, со стелой! Вопрос-то в другом: почему Учитель Янь никогда не даёт оценок Гу Яню? Хватит уже дифирамбов, придумайте новые аргументы!
Тихий стук в дверь заставил всех умолкнуть.
— Вместо того чтобы идти на обед, вы устроили здесь диспут? — У дверей стоял лектор. Собравшийся было уходить преподаватель археологии вернулся и мягко произнёс: — В столовой сегодня подают особенную рыбу. Неужели ни у кого не разыгрался аппетит?
— Учитель Гу! — Студенты поклонились и ринулись к выходу. Лишь несколько самых смелых замялись у порога: — Учитель, а почему вы на самом деле не любите говорить о премьер-министре Гу?
Гу Янь с лёгкой улыбкой снял очки в золотой оправе и зацепил дужку за отворот костюма. На этот раз он смотрел на них не через стёкла — его карие глаза излучали тепло и ясный свет:
— Откуда только берутся подобные слухи? Дело вовсе не в неприязни. Просто мы с ним тёзки, и мне каждый раз немного неловко слушать, когда при мне хвалят человека с моим именем.
— А каков он был на ваш взгляд, Учитель? — не унимались студенты.
— И почему вас это так занимает?
— Да ведь он ещё два тысячелетия назад заложил основы государственного устройства, которым мы пользуемся до сих пор! Он в одиночку проложил Великий шёлковый путь — и сухопутный, и морской. На посту премьер-министра берег простой народ, проводил политику равенства и единства народов, благодаря чему страна сохранила целостность. За эти две тысячи лет династии менялись одна за другой, но Поднебесная неизменно стремилась к единству, и в этом его огромная заслуга! — Разумеется, высшим правителем оставался Шихуанди, но его образ вдоль и поперёк изучили ещё в школе, а вот фигура премьер-министра Гу до сих пор будоражила умы. — Да и то, что наша культура пустила корни по всему миру — тоже его заслуга. Столько государств переняли наши традиции!
Ребята наперебой перечисляли его деяния, а Гу Янь лишь молча слушал.
Он не перебивал. Его внимательный, проницательный взгляд скользил по раскрасневшимся лицам, и в этих юношах и девушках ему мерещились те, давние споры — когда точно так же до посинения шумели молодые Чжан Лян, Чэнь Пин и Гань Ло.
Он и сам не мог до конца объяснить, как получилось, что в преклонном возрасте, заснув на мгновение в своём кресле, он вдруг очнулся в родном кабинете XXI века — в том самом теле и в том самом дне, откуда когда-то переместился. В первые годы после возвращения он едва сводил концы с концами в собственном разуме: не мог понять, где явь, а где сон. Если человеку снится, что он прожил целую жизнь, то какая из жизней настоящая?
Несколько лет он существовал словно в тумане, не в силах вырваться из воспоминаний о циньском государстве. К счастью, профессия археолога предполагала частые выезды на раскопки, а среди коллег хватало чудаков, поэтому его задумчивость никому не бросалась в глаза. Разумеется, он искал своё имя в сети, но сухое жизнеописание в энциклопедиях лишь усиливало чувство иллюзорности происходящего.
Всё изменилось, когда его назначили руководителем раскопок циньского могильника. В руки Гу Яня попали бамбуковые дощечки — дневник мелкого циньского чиновника. Там подробнейшим образом описывался каждый приезд «премьер-министра Гу» с инспекцией в отдалённую волость. Сам Гу Янь давно сбился со счёта, сколько деревень он объездил без свиты, но эти простые сухие строки вернули его в реальность.
То была не иллюзия. Не сон о бабочке.
С того дня он окончательно вернулся к настоящему. Силе его духа можно было позавидовать: он не сломался, когда ребёнком попал в древний мир, не потерял себя и теперь, вернувшись назад после десятилетий государственной службы. Став в душе умудрённым старцем, он посвятил остаток жизни делу, к которому легла душа — преподаванию археологии в университете.
И всё же читать о самом себе в учебниках было чертовски неловко. Анализировать собственные поступки с научной точки зрения казалось нелепостью, потому-то он и избегал дискуссий о «премьер-министре Гу». Впрочем, одна мысль радовала его несказанно: Принц Фусу оказался послушным учеником и не стал возводить ему помпезную гробницу. Если бы коллеги-археологи раскопали его мавзолей и подняли на свет его личные вещи, он сгорел бы от стыда прямо в гробу.
— Но ведь в хрониках нет ни слова о его смерти, — вдруг заметила одна из девушек. — Я ещё в школе искала и думала, что плохо смотрела, а потом узнала, что сведений о его последних годах просто не сохранилось.
— Многие до сих пор верят, что он обрел бессмертие и вознёсся на небеса, — подхватил другой студент.
Ребята дружно уставились на лектора в ожидании ответа.
— А вы не допускали мысли, что судьба премьер-министра на склоне лет могла быть весьма печальной? — с мягкой улыбкой произнёс Гу Янь. Он принялся спокойно разбирать собственную сложившуюся тогда ситуацию: — В исторических трудах полно хвалебных од в адрес премьер-министра, но о характере и решениях Цинь Шихуана пишут куда сдержаннее.
Конечно, потомки отдавали должное прозорливости правителя и его умению подбирать людей, но в народной памяти Гу Янь оставил куда более тёплый след, чем Ин Чжэн.
— В молодые годы государь готов прощать талантливому сподвижнику любую дерзость, их связывала крепкая дружба. Но люди меняются. Когда Шихуанди стал старше, его охватила тревога за будущее, он начал склоняться к непрерывным войнам, и между ними пролегла пропасть. В хрониках отмечено: под конец службы премьер-министр ежедневно просил об аудиенции, но император принимал его всё реже. Вы изучали природу конфликта между царской властью и администрацией. Представьте: правитель, правивший пол века и в двадцать лет сокрушивший шесть царств, и премьер-министр, занимавший высокий пост с десятилетнего возраста... Что должен был сделать премьер, когда государь вознамерился бросить все силы страны на завоевание далекого Рима?
— Значит, пронеся дружбу через всю жизнь, под конец они рассорились? — задумались студенты. — Но ведь раскол между императором и премьером должен был сотрясти всю страну, а в источниках об этом ни слова.
Да и быть такого не могло: Цинь процветала ещё долгие десятилетия.
— И всё же Стелу Великого Единства хоть и заложили по проекту премьер-министра Гу, на момент её открытия среди действующих лиц значатся совсем другие имена.
— Вы хотите сказать, что премьер-министр просто подал в отставку? — Это многое объясняло. — Но ведь Шихуанди так и не пошёл походом на Рим!
— Верно. На Рим он так и не пошёл. — Поход в Европу состоялся лишь три поколения спустя, при наследниках Фусу.
Отослав студентов обедать, Гу Янь подошёл к окну и поглядел на синеющие вдали отроги гор Циньлин. Прищурившись, он перенёсся памятью в те последние дни.
Подавая прошение об отставке, он уже понимал, что уговоры бессмысленны. Многолетняя дружба и государственный союз исчерпали себя, а непреклонность Ин Чжэня окончательно подорвала здоровье Гу Яня. Люй Чжи даже приходила навести его, уговаривая уступить, чтобы не сжигать себя дотла.
Тогда он, лёжа на ложе и тихо кашляя, лишь слабо улыбнулся:
«Мы с государем с самого начала знали: мы лишь спутники, идущие бок о бок, пока нам по пути. Если дороги расходятся, настаёт час прощания. Страна только-только вздохнула спокойно, северные и южные земли едва подчинились. Начать новую войну сейчас — значит пустить Цинь кровь. Если мы ввяжемся в поход, государство погибнет от истощения. Эсюй, ты лучше других знаешь, как нужен мир новорожденному царству».
Он не называл её Великим цензором — говорил как старый учитель и друг. В тот день глаза его уже застилала пелена, и он улыбался, направляя взгляд на её голос.
Он не стал говорить Люй Чжи о другом: ещё в первый год правления Ин Чжэня, садясь в кресло воспитателя, он был готов к тому, что его жизненный путь может окончиться плахой. И Ин Чжэн, вероятно, тоже понимал, что настанет день, когда ему придётся убрать своего премьера. Между ними всегда существовала странная, жутковатая молчаливая договоренность: они насквозь видели друг друга, подстраховывали и одновременно опасались. То, что они прошагали рука об руку столько лет — уже было чудом. Его отставка стала лишь бескровным выходом, тонким ходом, позволившим Ин Чжэню сохранить лицо.
Именно поэтому Чжан Цан и остальные ученики не стали его отговаривать.
Спрямить упрямый нрав Ин Чжэня не удалось и на склоне лет. Но уход бессменного премьера наделал много шума. Даже обычно сдержанный принц Фусу ворвался в покои отца, протестуя против военного похода, да так, что Сяо Хэ пришлось уводить его под руки. Раздосадованный император отослал сына и призвал к себе Чжан Ляна.
Гу Янь так и не узнал, о чём именно говорил с государем командующий дворцовой стражей Чжан Лян. Однако планы похода на Запад были отложены на неопределённый срок, а назначенные правыми министрами Чжан Цан и Гань Ло направили все ресурсы на подъем экономики, освоение северных земель и укрепление внутреннего порядка.
... А потом — потом он уехал в пригороды Сяньяня, в уединённую обитель, которую сам же спроектировал ещё десятилетним мальчишкой.
В один из тихих дней, сидя у окна в кабинете, он почувствовал чьё-то присутствие в саду. Он толкнул деревянную створку и тихо спросил:
— Кто здесь?
И из тени донёсся знакомый, глубокий голос:
— Ученик Ин Чжэн, рода Чжао, прибыл засвидетельствовать уважение Учителю.