— Премьер-министр, какой прок от этого микроскопа, кроме как разглядывать крошечный, скрытый от глаз мир?
В присутствии посторонних Ин Чжэн никогда не называл Гу Яня «учителем», неизменно следуя строжайшему этикету — «премьер-министр».
На следующий день Ин Чжэн действительно призвал Чжан Цана, желая лично взглянуть на диковинный прибор. Диковинка оказалась не совсем такой, какой представлял её правитель, хотя в линзах и впрямь копошилась какая-то крошечная глубинная жизнь. Впрочем, этим всё и ограничилось. Рассмотрев при помощи Чжан Цана несколько растительных срезов, Ин Чжэн быстро охладел к новой забаве.
Он-то надеялся увидеть нечто способное принести практическую пользу государству, а перед ним предстала лишь забавная игрушка.
— Ваше величество, не стоит требовать от младенца, едва появившегося на свет, чтобы он тотчас стал опорой государства, — с улыбкой отозвался Гу Янь. — Какой прок от новорождённого?
Ин Чжэн нахмурился, разглядывая причудливую конструкцию. В его памяти всплыли многочисленные откровения, которыми в своё время делился с ним Гу Янь. Неужели ответы на некоторые давние загадки бытия кроются именно в этой стеклянной трубке?
Переведя недоверчивый взгляд с Чжан Цана на микроскоп, ван наконец произнёс:
— Раз уж премьер-министр так высоко ценит тебя, готов ли Чжан-цзы принять должность доктора Академии Цинь?
Должность доктора не давала реальной власти: правители содержали учёных мужей лишь на случай внезапной надобности. Впрочем, с тех пор как Гу Янь предложил отбирать чиновников из стен Императорской академии, все доктора под началом Ин Чжэна фактически превратились в будущих наставников, и ван уже давно никого не назначал на эти посты.
Чжан Цан, годами находившийся подле Гу Яня, был посвящён в замыслы, недоступные прочим сановникам, и прекрасно понимал грядущее устройство государственной службы. Посему назначение на пост доктора — должность, заведомо отрезанную от верховной власти, — не расстроило его, а, напротив, привело в восторг.
— Благодарю ваше величество! Смываю с себя пыль сомнений и с трепетом принимаю сию честь, — немедленно склонился он.
Отсутствие допуска к придворным интригам означало лишь одно: отныне его обязанностью станет чтение лекций, а всё остальное время можно целиком посвятить изысканиям!
Пока Чжан Цан ликовал про себя, Гу Янь лишь мысленно проронил горькую ухмылку. Первоначально он намеревался просить правителя отдать Чжан Цана ему в помощники, но Ин Чжэн опередил его, мгновенно закрепив учёного за собой. Лишившись верного соратника, Гу Янь припомнил, что со дня на день в Сяньян должен прибыть Гань Ло — что ж, придётся переложить часть забот на его плечи.
Когда Чжан Цан удалился, Гу Янь в полушутливой манере поведал вану о своих изначальных планах, после чего с лёгким вздохом добавил:
— Ваше величество, молю, не переманивайте у меня людей, иначе подле меня вовсе не останется учеников!
— Этого чжэнь обещать не может, — с улыбкой отозвался Ин Чжэн. — Впрочем, когда чжэнь видит, сколь сокрушительное бремя лежит на твоих плечах, сердце чжэня сжимается от сочувствия. При канцлере Люй Бувэе повелитель Чанпин занимал должность второго премьер-министра. Ныне Люй Бувэй удалился в Западный край, и мой двоюродный дядя остался без дела. На днях он подал прошение, изъявив желание возглавить войско и отправиться в поход...
Гу Янь понимающе ухмыльнулся. Ин Чжэн всеми силами стремился ограничить влияние чуской знати при дворе Цинь, а потому не намеревался вручать повелителю Чанпину ещё и военные заслуги — тот и без того занимал чрезвычайно высокое положение. Однако Сюн Ци был не просто вельможей: сын чуского царя Каолэ-вана и дочери циньского Чжаосян-вана, он приходился Ин Чжэну двоюродным дедом, а по другой линии — двоюродным дядей. Отказать столь высокопоставленному венценосному родственнику напрямик правитель Цинь не мог.
— Распоряжения по ликвидации последствий бедствия уже отданы, однако на месте требуется человек, способный координировать действия властей, — подхватил мысль Гу Янь. — Сам я погряз в реформировании чиновничьих полномочий и физически не успею уследить за всем. Мне было неловко беспокоить повелителя Чанпина, но коль скоро ваше величество замолвит за меня слово и поможет разрешить эту трудность, я буду лишь безмерно признателен.
— Чжэнь переговорит с повелителем Чанпином, — кивнул Ин Чжэн.
Ему безумно нравилась эта чуткая, едва ли не бессловесная полунамековая понятливость. Беседовать с Гу Янем всегда было невероятно легко.
Гу Янь прекрасно сознавал: Ин Чжэн стремится как можно быстрее утихомирить амбиции повелителя Чанпина, дабы развязать себе руки для более насущных дел. Стало быть, визита именитого гостя долго ждать не придётся. Сложные узлы родства связывали Гу Яня с Сюн Ци даже теснее, чем самого Ин Чжэна: мать Гу Яня происходила из чуского клана Цюй, а отцовская тётка, выданная за чуского Цинсян-вана, родила двоих сыновей.
Старшим из них был Сюн Вань — тот самый царь Каолэ-ван.
Расплетать эту генеалогическую паутину дальше Гу Яню совершенно не хотелось. Одно было ясно наверняка: вознамерься этот почтенный родственник козырять своим превосходством и предписанным этикетом, не миновать хлопот.
Однако вопреки ожиданиям повелитель Чанпин не стал щеголять спесью и явился в его усадьбу лично.
Поскольку работа вошла в нормальное русло, суета в резиденции премьер-министра поутихла. Чжан Цан днями напролёт сидел запершись в кабинете, с головой уйдя в изучение открытых им микроорганизмов. Посему, едва получив визитную карточку от повелителя Чанпина, Гу Янь без колебаний дал согласие на встречу.
И хотя Гу Янь вовсе не думал чинить препятствий, Сюн Ци, получив ответ, насупился. Согласно строгому ритуалу, в карточке указывалось желаемое время встречи, а хозяин в знак согласия отправлял ответную шкатулку с приглашением, после чего гость наносил визит точно в назначенный час. Гу Янь же мало того что пренебрёг ответной шкатулкой, так ещё и прислал гонца с коротким повелением явиться без промедления! Сюн Ци написал «как можно скорее», имея в виду обсуждение важных государственных дел, но не прямо же в сию секунду!
Повелитель Чанпин ни на грош не верил, что премьер-министр, происходивший из древнего знатного рода, мог проявить столь вопиющее невежество. Объяснение напрашивалось одно: юный канцлер вознамерился с порога продемонстрировать ему своё превосходство и сбить с него спесь.
Разгневанный Сюн Ци, чуя себя глубоко оскорблённым, выплеснул желчь супруге:
— Дерзкий мальчишка! Пользуется лишь тем, что за его спиной стоит государь, и смеет так помыкать мною!
Супруга мягко коснулась его плеча, призывая к сдержанности:
— Господин сам изъявил желание встретиться как можно скорее. До меня доходили слухи, что в прошлые дни порог премьерской усадьбы оббивали сотни просителей, толпясь подобно косякам речной рыбы. Канцлер юн и слаб здоровьем — ему не под силу вести бесконечные приёмы. То, что он зовёт вас без промедления, следует считать не пренебрежением, а изъявлением глубочайшего почтения. Если бы в условленный час из-за недомогания он не смог принять вас, вот тогда неловкость была бы куда горше.
Покачала головой благородная дама, подав знак служанкам принести парадное платье, и принялась лично облачать супруга. Поправляя нефритовые подвески на его поясе, она негромко продолжала:
— Нынешний правитель Цинь — не тот человек, кто станет тешить себя воспоминаниями о былой родственной привязанности. Едва вы подали прошение о военном походе, как ван тут же приставил вас к премьер-министру Гу. Это явный знак его недовольства. Если вы вдобавок наживёте себе врага в лице канцлера, добром это не кончится.
— Твои слова исполнены мудрости, супруга. Принимаю твой совет, — Сюн Ци сжал её ладонь и едва заметно поклонился. — Что ж, отправимся на встречу с этим юным канцлером.
Прежде Сюн Ци видал Гу Яня лишь на государственных приёмах, но они никогда не обменивались даже формальными приветствиями. Из опасения навлечь на себя подозрения в кумовстве повелитель Чанпин держался подчёркнуто отстранённо от чуской знати при дворе, а потому совершенно не ведал о вкусах юного премьера. В итоге, дабы не явиться с пустыми руками, он в спешке велел приготовить в подарок драгоценную стеклянную посуду и резной нефрит.
Сам же Гу Янь вовсе не намеревался испытывать терпение венценосного родственника — он попросту отвык от условностей. Все последние недели, принимая чиновников, он ведал дела без чинопочитания и пышных церемоний, напрочь забыв об этикете эпохи Чжоу. Увидев, что в карточке Сюн Ци нет четкого времени, он решил, будто тот жаждет встречи не меньше его самого, и даже представить не мог, какими ухищрениями и подозрениями полнится ум старого аристократа.
По этой причине Гу Янь даже не стал переодеваться, оставшись в простом домашнем халате. Он неторопливо просматривал свитки в кабинете, попутно справляясь об успехах Чжан Цана.
Когда же слуга со страхом доложил, что повелитель Чанпин изволил прибыть при полном парадном облачении, лицо Гу Яня на мгновение застыло. До него вдруг дошло: визиты высшей знати требуют неукоснительного соблюдения церемониала — пышные одеяния, подношения, строго расписанный приём и обязательно... музыка с танцами!
Сюн Ци явился строго по уставу. Парадному платью и изысканным угощениям удивляться не приходилось: как-никак канцлер Великого Цинь располагал всем необходимым для достойного приёма.
Однако в резиденции Гу Яня не держали ни музыкантов, ни плясуний! Откуда же ему прямо сейчас выклянчить усладу для глаз и слуха?!
— Переодеть меня, — тихо приказал Гу Янь слугам и бесшумно выскользнул из кабинета, пока Чжан Цан пребывал в глубоком научном беспамятстве.
Одеяние цвета свежей крови с серебряной оторочкой по краям. Гу Янь расправил складки парадного халата-цюйцзюй, позволив слугам тщательно уложить один поверх другого многочисленные полы. Глубокий запах открывал белоснежный ворот нижнего платья, а густая плиссировка по полу наряда переливалась вышитыми серебром извивающимися драконами-паньчи.
Облачившись в этот торжественный убор, Гу Янь ощутил, как тяжесть шелка давит на плечи. Слуга с поклоном протянул ему посох с головой совы, и белые, словно резной нефрит, пальцы юноши сомкнулись на черном дереве. Лишь теперь приготовления можно было считать завершёнными.
К счастью, экипаж повелителя Чанпина не слишком спешил, подкатив к воротам канцлерской резиденции аккурат в ту минуту, когда Гу Янь закончил приводить себя в порядок и едва успел расправить пояса с драгоценными подвесками.
Застыв у главных ворот, Гу Янь дождался, пока Сюн Ци ступит на землю, и совершил чинный глубокий поклон. Повелитель Чанпин ответил тем же неторопливым исполнением ритуала. Лишь после этого хозяин зазвал гостя подняться по ступеням. Трижды повторив призывы и поклоны, они наконец завершили начальную часть церемонии.
Войдя в парадную залу, Гу Янь и Сюн Ци ещё трижды чинно уступали друг другу почётные места, прежде чем обоюдно опуститься на циновки.
Гу Янь мысленно перевёл дух. Хотя правила благочиния вдалбливались в него с ранних лет и навык не был утрачен, столь усердное следование ритуалу со стороны повелителя Чанпина заставило его изрядно понервничать.
Обменявшись несколькими обязательными светскими фразами, они перешли к делу.
— Канцлер так спешно призвал меня к себе, не связано ли это с неким неотложным поручением?
Пройдя сквозь эту череду чинных поклонов, Гу Янь окончательно составил представление о характере Сюн Ци. Перед ним сидел образцовый, почти выставочный представитель аристократии эпохи Воюющих царств. Соблюдение ритуалов само по себе не было пороком, вот только для руководства спасательными работами и распределением хлеба такой человек решительно не годился.
В глазах высшей знати земли и крепости являлись лишь имуществом, а живущий на них люд — неизбежным приложением к владению. Для урождённого аристократа простолюдины не были равными по достоинству человеческими существами; в них видели лишь говорящие орудия труда.
Это спесивое превосходство впитывалось с молоком матери и пестовалось богатством, высокородием и беспредельной властью — Гу Яню не под силу было искоренить подобное мировоззрение за один день. Единственное, что он мог сделать, — это оградить проводимые реформы от вмешательства упрямых аристократов.
Поручи он спасение голодающих Сюн Ци, этот сноб вряд ли проявил бы истинное милосердие к черноголовым. А если на местах вспыхнут злоупотребления, то все прежние труды по спасению обездоленных пойдут прахом.
Готовые сорваться с языка инструкции по борьбе с бедствием Гу Янь молча проглотил, решив вместо этого заговорить о совсем иных обязанностях:
— Посовещавшись с государем, мы пришли к решению провести преобразования в административном устройстве двора. Однако господин знает, сколь слабо моё здоровье. В последние дни я целиком поглощён обустройством бедствующих земель и физически не могу охватить всё. Посему его величество выразил надежду, что вы подадите мне руку помощи.
Эти слова в корне отличались от того, что пообещал ему Ин Чжэн, суливший руководство спасательными работами. Сюн Ци нахмурился, храня напряжённое молчание.
Понимая, сколь подозрительно выглядит внезапная смена намерений, Гу Янь поспешил добавить:
— Дело сие чрезвычайной важности, и его величество остерёгся разглашать замысел раньше времени. Призывая вас во дворец, правитель лишь прикрылся разговорами о помощи голодающим, отложив суть решения до нашей встречи.
При аудиенциях во дворце неизменно присутствовали толпы евнухов и высшие чины из числа Девяти министров; вознамерься государь нанести удар по их привилегиям, соблюдение тайны становилось первостепенной задачей. Взвесив эти доводы, Сюн Ци решил принять объяснение Гу Яня. Отставив кубок с вином, он поинтересовался:
— И какими же видит канцлер грядущие изменения при дворе?
Гу Янь передал вельможе свиток с точной копией того самого плана, что ранее был представлен Ин Чжэну, после чего велел подавать угощения.
Вековые правила гостеприимства требовали, чтобы трапезу сопровождали услаждающие взор танцы и звуки флейт. Более того, приглянись гостю любая из плясуний или наложниц хозяина, в тот же вечер она должна была оказаться в его ложе.
Вот только в усадьбе Гу Яня не водилось не то что наложниц — даже скромной балетной труппы и той не держали.
Едва слышно вздохнув про себя, Гу Янь придал лицу самую приветливую улыбку и с полупоклоном произнёс:
— Трапеза наша скудна на развлечения, а потому дозвольте мне, Яню, лично исполнить танец, дабы усладить досуг моего дорогого гостя.