В окуляре телескопа Гу Янь видел лишь крошечную светящуюся точку и, конечно, не мог разглядеть облик Сатурна во всех подробностях. Но это ничуть не умаляло исходившего из глубины сердца тихого ликования.
Он всматривался в глубокую синеву небес, запечатлённую в линзе, и созерцал яркую звезду. Из-за непрестанного расширения Вселенной небосвод истории менялся с каждым мигом, и ныне открывавшийся перед ним космос разнился с тем, что хранился в памяти о прошлой жизни. И всё же знакомое название и притягательные очертания дарили утешение: он не так уж далеко от дома. По крайней мере, когда в былые времена он поднимал взор к ночной выси, над ним сияла та же самая планета.
Гу Янь редко предавался ностальгии. Он прекрасно понимал: ни жалобы, ни тоска, ни душевное смятение не способны изменить неизбежное, а излишняя эмоциональность лишь навлекает беды. С малых лет он приучил себя не выказывать сокровенных чувств, но это вовсе не означало, что он был к ним глух. Свою привязанность к прошлому миру Гу Янь запрятал в самые дальние уголки души и лишь в подобные мгновения позволял себе бережно извлечь её на свет.
Он долго всматривался в высь, слегка прищурясь, пока лёгкая дымка печали окончательно не рассеялась, и только тогда вернул оптический телескоп Чжан Цану.
Тем временем Гань Ло и Хань Фэй-цзы уже давно вели жаркий спор. Лишь когда у обоих пересохло в горле, дискуссия утихла. Гу Янь подошёл к ним и с улыбкой произнёс:
— А вы, я смотрю, сошлись с полуслова!
Впрочем, по какому именно признаку он сделал такой вывод, оставалось загадкой.
Гань Ло поджал губы и, подметив перемену во взгляде Гу Яня, почтительно поклонился:
— Учитель, вашему взору стало лучше?
Гу Янь жестом попросил Юэ Я налить спорящим медовой воды и мягко ответил:
— Молитвами его величества, силуэты уже различаю.
На самом деле Ин Чжэн наконец нашёл время досконально разобраться в сути производства и применения аммонийных удобрений, тем самым сняв с него львиную долю бремени. Гу Янь едва сдерживал улыбку, вспоминая, с каким ошеломлением правитель Цинь разглядывал отчёт об урожае со всех земель царства за этот год.
В первый год внедрения аммонийного удобрения случилась саранча, и выгода была не столь очевидна. Зато в прошлом году погода благоволила, да и крупных войн не велось, отчего урожай выдался на славу. Прагматичный до мозга костей владыка лишь после этого осознал, что удобрения — важнейший стратегический ресурс, и пристрастно взялся за изучение матчасти. К счастью, благодаря этому Ин Чжэн куда глубже постиг основы естественных наук. Узнав же, что сода и удобрения получаются попутно при производстве стекла, он и вовсе загорелся идеей поощрять изобретательность среди простолюдинов.
Гань Ло, разумеется, не ведал обо всех этих тонкостях и счёл слова учителя лишь изысканной вежливостью. Впрочем, выздоровление наставника его искренне радовало.
— Значит, учитель сможет своими глазами увидеть, как начнутся занятия в Императорской академии! — воодушевлённо добавил юноша.
Гу Янь лишь сдержанно улыбнулся в ответ.
* * *
Тем временем у Чжан Пина дела продвигались далеко не так гладко, как предполагалось. Изначально он рассчитывал составить послания бывшим сослуживцам из Хань и убедить их сдать выпускные испытания в Академии. Так они всего за год освоили бы канон «Путь чиновника» и вернулись к государственной службе. Однако, поскольку правитель Хань обосновался в Гаопине, сановники из его близкого окружения последовали за ним и пока не намеревались поступать на службу к Цинь.
Впрочем, многие влиятельные роды прислали ответные письма: сами главенствующие лица служить Цинь отказывались, но обещали наставить младшее поколение пройти выпускной экзамен.
Эта система испытаний была временным компромиссом, согласованным Гу Янем и Ин Чжэном. По уставу ученикам надлежало отзаниматься в академии от шести до восьми лет. Однако сеть учебных заведений только разворачивалась, а многие учёные мужи уже получили основательное образование в частных школах или дома. Поэтому Гу Янь издал указ: любой, кто с успехом выдержит выпускной экзамен, допускается к годичному курсу «Путь чиновника», после чего сразу получает назначение в уезды и округа.
— Отец, возникли трудности? — Чжан Лян, чинно восседавший в зале и помогавший отцу разбирать корреспонденцию, тихо поднял взгляд.
Хотя правитель Цинь проявил милосердие к подавляющему большинству ханьских чиновников и не стал казнить верных слуг прежнего государя, он рассредоточил знатные фамилии по разным углам страны. Лишь благодаря отлаженной почтовой службе Цинь эти письма так быстро достигали Сяньяна.
Чжан Пин качнул головой и, аккуратно сложив вскрытое послание, внезапно обратился к старшему сыну:
— А-Лян, ты сам желаешь взойти на службу к правителю Цинь?
Прежде чем юноша успел вымолвить слово, отец добавил:
— Отбрось помышления о долге перед родом. Ответь искренне, исходя лишь из собственных устремлений.
Чжан Лян проглотил рвавшиеся с языка привычные слова о том, что он — старший законный сын и обязан нести бремя предков. Он крепко задумался, и на его лбу залегла глубокая складка. С малых лет его учили ставить интересы клана и царства Хань превыше всего. Но не успел он возмужать и стать благородным мужем, способным удержать на плечах судьбу рода, как держава рухнула, а клан погрузился в упадок. По правде говоря, за время пути из Синьчжэна в Сяньян его ум был парализован лишь страхом перед неизвестностью.
Внезапный вопрос отца застал его врасплох.
— Понимаю, в твоей душе царит смятение, — вздохнул Чжан Пин. — Признаться, пока я не встретил премьер-министра Гу, я и сам не ведал, куда вести наш род.
После падения Синьчжэна победители изъяли у знати земли, зерно и даже вольные грамоты слуг. Хотя после сдачи поместий и освобождения большинства невольников богатств у дома Чжан оставалось немало, прежнее могущество развеялось как дым. Без власти и прибылей аристократам оставалось лишь прозябать, сжиная в руках родословные книги.
Чжан Пин впервые делился с сыном настолько сокровенными мыслями. Желая сохранить достоинство главы клана, он старался говорить ровным тоном. Будто пытаясь отвлечься, он вновь переложил стопку писем и проговорил:
— В те дни я готовился к худшему: если бы господин Гу решил обратить нас в государственных рабов, я был готов пожертвовать собой, лишь бы выторговать вам жизнь. К счастью, слухи не соврали. Гу Сяньчжи оказался человеком великодушным и не стал чинить препятствий ни мне, ни принцу Фэю.
— Владыка Цинь скупится на милость, однако премьер-министр наделён редким милосердием. Именно этот баланс и составляет нерушимую основу Цинь, — подхватил Чжан Лян.
Даже он вынужден был признать, что нынешнее государство Цинь никому не под силу пошатнуть.
Впрочем, в Поднебесной давно ходили толки о том, кто в конце концов объединит земли. Ещё до того, как Цинь открыто проявило свои притязания, мудрецы в один голос прочили на роль властелина либо Цинь, либо Ци. Так что в сокрушительном марше правителя Цинь не было ничего неожиданного.
Чжан Пин не питал бесплодной досады. Ему было лишь жаль, что дом Чжан, прежде возвышавшийся благодаря службе ханьским царям, утратил всё накопленное поколениями. Однако, изучив предложенный Гу Янем план набора в учебные заведения, он прозрел замысел премьер-министра.
Тот стремился дать равный шанс каждому. Отныне знатность рода переставала быть единственным мерилом: любой обладатель познаний и таланта мог взойти на самые высокие посты. С этой точки зрения гибель Хань не была для клана Чжан окончательной катастрофой.
Хань была слаба, и её аристократы не могли тягаться с великими домами иных держав. Зато если судить по меркам Гу Яня, оба его сына обладали изрядным умом и были способны зайти куда дальше отца. Коли Цинь соберёт Поднебесную воедино, служба при дворе такого великого царства впишет имя рода в летописи и принесёт процветание пяти поколениям родичей.
Посмотрев на юного старшего сына, Чжан Пин вспомнил собственные молодые годы. Когда-то и он мечтал стать странствующим рыцарем-уся и изъездить мир, но статус наследника заставил отречься от юношеских порывов ради блага семьи. Ныне царства Хань более нет, а сам он ещё полон сил. Стоит ли обрекать дитя на ту же участь?
— Отец не может сказать, будто бремя рода тебя не касается, — мягко произнёс Чжан Пин. — Но ты ещё мал. По крайней мере до совершеннолетия ты волен сам выбирать свой путь. Скажи, о какой жизни мечтает твоя душа?
Чжан Лян в растерянности воззрился на отца. Казалось, он впервые осознал, что у него есть выбор. Спустя мгновение юноша качнул головой:
— Я не знаю, отец... Ни о службе в Цинь, ни о том, какой жизни хочу, я не имею понятия. Мне нет и десяти лет, — добавил он тише. — Если позволишь, я хотел бы сначала объехать земли Цинь и лишь затем принять решение.
Ему хотелось собственными глазами увидеть покорённые края, понять, действительно ли Цинь достойно встать во главе Поднебесной. Чжан Лян не переоценивал себя и не думал, что сможет стать равным Гу Яню, но и раздавать свою верность первому встречному владыке не собирался.
Чжан Пин понял, что поторопил события, и не стал возражать.
* * *
Заметив молчание отца, Чжан Лян заговорил первым:
— Поговаривают, правитель Цинь желает, чтобы знатные ханьские юноши отправились учиться в Академию. Что ты думаешь об этом?
Обычно аристократов обучали старейшины рода, и они крайне редко посещали частные школы вместе с простолюдинами, не говоря уже об Академии, где пришлось бы делить с ними кров и трапезу. Но фраза «правитель желает» звучит почти как непреложный указ.
— Премьер-министр Гу не упоминал об этом в разговоре со мной, так что принуждения едва ли стоит опасаться, — сомневаясь, проговорил Чжан Пин. — Посмотрим, как пойдёт дело. К тому же вы с братом слабого здоровья, толпиться среди простолюдинов вам не к чему.
Коли уж разрешено сразу выдержать выпускные испытания, тратить годы на сидение в стенах Академии не имело смысла.
Чжан Лян кивнул, однако задумывался: сильно ли свитки, составленные господином Гу, отличаются от привычных ему наук? Покинув покои отца, он не стал никому докладывать и в сопровождении слуги отправился к ближайшему учебному заведению.
Когда-то он путешествовал по Цинь вместе со старшим братом, отчего вполне сносно разбирал циньские письмена. У ворот Академии висели персиковые дощечки — но не обычные весенние обереги, а с высеченными на них изречениями.
Несколько раз перечитав надписи про себя, Чжан Лян негромко произнёс вслух, сводя смысл воедино:
— «Великие свершения рождаются в труде, так возложите же на свои плечи заботу о Поднебесной. Истинное мужество выковывается в стойкости, так следуйте же древним мудрецам и не предавайте сокрытую в душе добродетель».
Фразы не имели знаков препинания, но Чжан Лян каким-то чудом сразу уловил их стройный ритм. В этот момент за его спиной раздался звонкий голос с характерным циньским говором:
— Не надо читать его трудов, достаточно взглянуть на эти строки, чтобы постичь дух и помыслы господина премьер-министра!
Чжан Лян повернулся к юноше, выглядевшему ровесником, и поклонился:
— Изречения на дощечках у ворот действительно исполнены глубокого смысла. Но как именно ты разглядел в них замысел господина Гу?
Незнакомец неловко отдал не совсем умелый ответный поклон и задорно усмехнулся:
— Судя по говору, ты не из здешних. Из Хань?
Чжан Лян скрывать происхождения не стал и спокойно кивнул. Юноша же принялся пояснять:
— Во всех Академиях царства Цинь у входа висят такие штуковины. Учителя называют их парными надписями. Притом у каждых ворот строки свои. Говорят, большую часть начертал сам премьер-министр, вот по ним и судят о его помыслах.
— Не соглашусь, — перечитав надпись ещё раз, серьёзно проговорил Чжан Лян. — На мой взгляд, в этих словах заключены не столько собственные помыслы премьер-министра, сколько его чаяния, обращённые к ученикам.
— Ого! — Отрок задумался и согласился: — Пожалуй, в твоих словах есть зерно! Иначе с чего бы у каждой Академии висели разные строки? Не меняет же премьер-министр свои помыслы трижды на дню!
Потолковав ещё немного, Чжан Лян оценил острый ум собеседника и загорелся желанием сойтись ближе. Сложив руки перед грудью, он произнёс с подлинным уважением:
— Мой род из Инччуани, уезда Чэнфу. Род Цзи, клан Чжан, имя — Лян. Позволь узнать твоё благородное имя?
— Уезд Янъу, Чэнь Пин, — просто представился юноша.
Чжан Лян чуть прищурился. Если человек называл лишь клановое имя, не имея родового, это означало, что его предки были бесправными слугами, получившими вольную от хозяев. Однако ни тени пренебрежения не отразилось на лице Чжан Ляна. Лишь доброжелательно улыбнувшись, он спросил:
— Что же привело тебя в Сяньян, брат Чэнь?