Минувшей осенью он уже стоял на коленях в этом дворце, стелясь ниц перед владыкой Цинь на холодном полу внешнего зала. Тогда Гу Яню казалось, что та аудиенция станет для него первой и последней... Но судьба распорядилась иначе, и нынче он вновь склонился перед монаршим престолом.
Впрочем, на сей раз всё ощущалось по-другому. Зрение отчасти вернулось: перед глазами больше не плыла беспросветная тьма, различались смутные силуэты, и напрягать до предела слух да осязание ради каждого движения дворцового ритуала уже не требовалось. К тому же по новому чину ему полагалось находиться внутри зала, а не под открытым небом.
Полагалось — да только вот уже целый час он преклонял колени на внешней галерее, и повеления подняться так и не звучало.
Будь он простым ученым-ши, царь Цинь вряд ли позволил бы себе подобное демонстративное пренебрежение. Но, приняв должность тайбао, Гу Янь вошел в число чиновников царского дома. В знатных семействах такие люди приравнивались к старейшинам или наставницам: провинился — терпи холодность хозяина. Что уж говорить о властвующем роде сильнейшего из государств?
Вот только в чем же заключалась его вина?
Конец лета плавно перетекал в осень. Зной еще не спал, хоть небосвод уже заметно вышился в глубину. Дворцовые плиты, раскаленные солнцем, жгли сквозь ткань одежд, но Гу Янь замер в безупречной позе глубокого поклона, не позволяя себе ни малейшего движения. Из залов доносился размеренный гул колоколов и струн — знак того, что правитель на месте и проводит прием.
А-Чжэна рядом не было. Впрочем, молодой королевский правнук-наследник Чжэн нынче и вовсе не бывал в покое: одиннадцатилетний принц стал главной притчей во языцех во всем Сяньяне. Старые сановники шептались за спиной, утверждали, что в юнце проступает мудрость и хватка самого Му-гуна.
Значит, к усердию воспитанника у государя претензий быть не могло. Чем же тогда он навлек на себя монарший гнев?
Гу Янь перебирал в уме последние события, пока солнце палило плечи. Впрочем, едва ли царь медлил из одного лишь желания покарать — из дверей главного зала то и дело выходили министры со свитками. Чжаосян-ван просто был погребен под государственными делами и не торопился давать аудиенцию мелкому чиновнику.
— Тайбао Гу, поднимитесь! — резко пронзил тишину тонкий голос дворцового евнуха.
Гу Янь степенно совершил повторный поклон, поднялся и, сжав волю в кулак, ступил на лестницу. Слуги один за другим подхватывали и передавали по цепи его имя и чин, оглашая пролеты огромного дворца. Юноша шел выверено, держа осанку с безупречным изяществом, достойным знатнейших мужей.
Лишь сам он знал, чего это стоило. Нижнее исподнее насквозь пропотело и липло к спине, а затекшие ноги дрожали так, что каждый шаг требовал колоссального напряжения сил.
Войдя в величественный зал, Гу Янь, не обращая внимания на десятки устремленных на него взоров, опустился на колени и пополз вперед, остановившись ровно на том расстоянии, какого требовал дворцовый этикет.
— Слуга Вашего Величества, Гу Янь, прибыл по повелению правителя. Да процветает Великое Цинь десять тысяч лет!
— Шаофу доставил в наши покои некую вещь. Шепчут, будто сие есть творение тайбао Гу, — донесся с престола старый, надломленный, но по-прежнему исполненный несокрушимой власти голос Чжаосян-вана. Государь не стал передавать вопросы через евнухов, а спросил сам: — Узнаешь ли ты сей предмет, Гу Янь?
Евнух спешно приблизился, держа в руках бронзовый поднос-тунцзинь, и опустил его перед юношей. Гу Янь не поднимал головы, держа взгляд долу, но подноса было достаточно: на бронзе покоились листы бумаги. Там лежала и изысканная, украшенная тисненым узором бумага для знати, и плотная, грубоватая конопляная — для простолюдинов.
— Сие действительно сделано руками вашего слуги, — спокойно ответил Гу Янь. Раз государь спросил напрямую, значит, Люй Бувэй уже развернул торговлю, и царю прекрасно известны и свойства бумаги, и ее назначение. — Королевский правнук-наследник еще мал годами, но прилежен сверх всякой меры. Ежедневная работа с тяжелыми бамбуковыми дощечками вытягивает из него все силы — к вечеру А-Чжэну трудно удержать в пальцах кисть. Сжалившись над его усердием, я замыслил облегчить сию ношу. Прежде я встречал в старых свиткарах упоминания о дальних землях, где из травы вьют сумки. В моем дворике росла трава шудай — я сажал её, дабы напоминать королевскому правнуку-наследнику об усердии в учебе. Испробовав её свойства, я вывел способ делать сии листы, дабы упростить королевскому правнуку-наследнику чтение и письмо.
— Хм. Верность долгу — качество похвальное, — с легкой усмешкой отозвался Чжаосян-ван. — Однако коль сие создавалось ради королевского правнука-наследника, отчего же листы оказались в руках торговцев и пошли по рукам простолюдинов?
Гу Янь не дрогнул. Голос его звучал ровно, выверенно, с нотками благородного порыва:
— За Восточным морем, в царствах Шаньдун, только и твердят, будто наше Цинь чуждо поэзии и мудрости, будто живут здесь одни лишь необразованные варвары, не ведающие святых мудрецов. Род мой восходит к царству Чу, однако за долгие годы земля Цинь стала мне родным домом. Сердце мое закипело от такой несправедливости. Посему я вступил в сделку с купцом Люй Бувэем, дабы пустить бумагу в продажу. Пусть восточные владыки увидят: в Великом Цинь процветает не только грубая сила, но и изысканное искусство "весеннего солнца и белого снега"!
В этих словах слышался пыл молодости — дерзкий, искренний, чуть наивный.
— Ха-ха-ха-ха! — раскатистый хохот Чжаосян-вана огласил своды зала. Правитель обернулся к приближенным: — Маркиз Чансинь ни разу не обмолвился, что его отпрыск обладает столь горячим нравом! Вылитый удалец из земель Цинь!
Придворные немедленно подхватили смех государя, заливаясь льстивыми похвалами.
Однако Гу Янь не питал иллюзий: главная проверка только начиналась. Для обычного ребенка подобный ответ был бы верхом красноречия, но от одиннадцатилетнего отрока, подавшего проект земледелия, а нынче занимающего пост тайбао, ждали иной глубины. И Гу Янь намеренно разыграл карту юношеского порыва — царь должен был видеть перед собой гениального, но все еще пылкого ребенка.
Знания во все века оставались привилегией избранных. Дорогие бамбуковые свитки и сложный уход за ними позволяли знатным родам удерживать власть столетиями. Появление дешёвой бумаги рушило эту плотину. Теперь любой трудолюбивый простолюдин мог приобщиться к грамоте.
А со времен правителя Сяо-гуна династия Цинь неизменно опиралась на учение законников-фацзя. Законники же более всего на свете не терпят грамотного и размышляющего народа.
— В таком случае, — Чжаосян-ван резко оборвал смех, и голос его налился свинцовой тяжестью, — ведомо ли тебе, к каким последствиям приведет появление сей бумаги среди простолюдинов?
Разговор подошел к самой опасной грани.
Гу Янь перевел дыхание, чуть распрямив затекшую спину, и встретил взгляд государя:
— Вашему слуге сие ведомо. Однако... ведомо ли о том Вашему Величеству?
— О как? — в глазах старого царя вспыхнул опасный огонек. — Неужто есть нечто, скрытое от очей царя? Что ж, говори. Я даю тебе право высказаться.
Гу Янь заговорил спокойно, но каждое слово прорезало тишину зала, словно удары колокола:
— Простолюдины темны и не видят дальше своего поля. Удельные же князья и знатные роды преисполнены гордыни и таят крамолу. Меч Цинь разит без промаха; не пройдет и века, как под вашей рукой объединятся все земли под Небесами. В тот день Великое Цинь воссияет перед предками. Однако завоевать земли легко — удержать их неизмеримо труднее. Цинь держится на строгом законе. Но в покоренных царствах нравы и обычаи иные. Ваши полководцы способны за считанные месяцы захватить дюжину крепостей. Но жители тех городов веками жили по заветам своих отцов. Если обрушить на них чужой уклад без подготовки, в сердцах людей неизбежно закипит бунт.
— Хм! — пренебрежительно выдохнул Чжаосян-ван. — Обычное упрямство дикарей, не желающих приобщаться к порядку.