— Учитель, Ли Сы движим неуемным честолюбием, удержать его в узде будет непросто. К тому же верностью он не отличается. Не слишком ли опрометчиво вы поступили, пообещав рекомендовать его в Императорскую академию?
Вернувшись в покои после того, как вывел Ли Сы за ворота усадьбы, Чжан Цан с откровенным беспокойством обратился к Гу Яню. Тот всё ещё задумчиво перебирал в пальцах стеклянную безделушку, оставленную недавно ушедшим гостем.
Ранее Ли Сы, хоть и замолвил вначале пару слов за канцлера Люя, затем без промедления дал понять, что готов пойти по стопам Гань Ло и переметнуться на сторону Гу Яня. Единственным его условием было содействие в поступлении в Императорскую академию — взамен Ли Сы клялся в беспрекословной преданности.
Хотя в эти бурные времена понятие абсолютной верности правителю еще не успело пустить глубокие корни, столь откровенная готовность предать прежнего покровителя ради выгоды вызывала у благородных мужей лишь отвращение. Благородный муж знает меру своим поступкам; лишь ничтожество суетится в поисках выгоды и спасения от невзгод. Чжан Цан искренне презирал подобную изворотливость.
Гу Янь же не принял посулы Ли Сы всерьёз — напротив, он тонко намекнул тому, что хранить верность следует государю, а не ему лично. И все же подарки из дома канцлера принял, пообещав при случае замолвить за Ли Сы слово перед Императорской академией.
— Благородному мужу ведомы великие дела, однако в управлении державой есть работа, с которой безупречный слуга не справится. Для этого и нужны такие, как Ли Сы, — легко улыбнулся Гу Янь. — В кристально чистой воде рыба, как известно, не водится.
— В чистой воде рыба не водится потому, что в прозрачном потоке ей негде укрыться от хищников и не найти пропитания, — Чжан Цан качнул головой, категорически не соглашаясь с учителем. — Неужто даже вам, учитель, требуется защита подобных низких людей?
— Знаешь ли ты, отчего канцлер Люй так стремительно теряет свое влияние? — не стал спорить Гу Янь, неожиданно переменив тему.
Чжан Цан давно привык к манере учителя уходить от прямого ответа на подобные вопросы. Вести с ним споры было бесполезно, поэтому юноша лишь смиренно спросил:
— И отчего же?
— Оттого, что он оказал благодеяние двоим правителям Цинь подряд, — Гу Янь отложил стеклянную фигурку и принялся набрасывать на бамбуковых дощечках план усовершенствования варки стекла. — Помнишь, я как-то спрашивал тебя: когда лучше всего возвращать долг благодарности?
Получив от Чжан Цана утвердительный кивок, Гу Янь продолжил:
— Тогда ты ответил, что благодетеля следует щедро вознаградить, едва сам достигнешь величия и богатства. Я похвалил твоё чистосердечие, однако в разуме государей действуют совсем иные законы.
Чжан Цан всегда помнил, что его наставник — Младший воспитатель государя, учитель самого царя. Но Гу Янь часто ходил в деревни расспрашивать земледельцев о полях и часами простаивал на палящем солнце у печей, контролируя плавку, отчего никогда не казался спесивым вельможей. Лишь в такие мгновения Чжан Цан по-настоящему осознавал: перед ним гений, который уже в десять лет стал наставником повелителя.
Искусство править государством открывается лишь единицам.
— Настоящий государь, — безучастно произнёс Гу Янь, — воздаёт за благодеяние сразу же, на месте, чтобы раз и навсегда расплатиться с долгом и не оставаться связанным ни с кем.
Ибо тот, кто восходит на престол, не имеет права позволять кому бы то ни было связывать себя обязательствами или влиять на решения. В тот миг, когда на его голову возлагают венец, он перекладывает бремя личности на алтарь державы: становится рабом государства, врагом для подданных и одиноким монументом.
А значит, и благодарность государя имеет свои пределы.
Чжан Цана будто осенило:
— Выходит, канцлер Люй был хорош в обличье великого купца Люй Бувэя, но не в сане премьер-министра Цинь...
Первый оставался благодетелем, которого можно щедро одарить, второй же превратился в кость в горле государя.
— И с вами... всё то же самое?
Гу Янь усмехнулся, откладывая доработанный чертеж:
— И со мной. С того дня, как Его Величество взошёл на престол, мой собственный путь неумолимо потянулся к закату.
Вопрос лишь в том, чем всё закончится: почетной отставкой и возвращением в родные края или казнью через разрывание колесницами.
— Лучшие мои годы навсегда остались в первом году правления вана Цинь Чжэна.
В душе Ин Чжэна идеальным Гу Янем навсегда останется тот юноша, что жил отшельником в глухих горах Цишань, а вовсе не Гу Сяньчжи, Младший воспитатель, сошедшийся в глухой схватке за власть с Люй Бувэем.
— Впрочем, государь пока молод, да и я еще могу принести пользу. Не тревожься обо мне, А-Цан.
В прежней жизни циньский ван был своенравен и властен, но лишен многих пороков поздних деспотов. Однако ныне перед ними стоял совсем другой правитель — не тот юнец, что годами терпел притеснения Люй Бувэя. Каким станет монарх, с малых лет впитавший яд дворцовых интриг и опьяненный абсолютной властью? Гу Янь, проведший подле Ин Чжэна долгие годы, слишком хорошо это понимал.
Судьба Люй Бувэя — наглядный пример того, как государь расправляется с теми, кто упивается прошлыми заслугами и теряет полезность.
У Чжан Цана перехватило горло. Голос его пресекся, и он едва сумел вытолкнуть из себя сиплый шепот:
— Чиновник Ли... вы приближаете его, чтобы оставить себе путь к отступлению?
Юноше больно было думать, что его чистый и благородный учитель вынужден смолоду искать спасения, покровительствуя низким людям.
— Не совсем так, — с мягкой улыбкой успокоил его Гу Янь. — У Ли Сы есть и редкий талант, и железная воля. Я никогда не стал бы продвигать человека лишь ради собственной выгоды. Ли Сы, может, и не самый добродетельный муж, но для государя он станет идеальным орудием.
— Ну полно, не грусти.
* * *
Покинув усадьбу Младшего воспитателя, Ли Сы находился в приподнятом настроении. Письмо Гу Яня, предназначенное для Люй Бувэя, жгло ему ладонь. Ли Сы давно жаждал прославиться на всю Поднебесную, но канцлер не спешил представлять его правителю, держа на скромной должности шэжэня. Теперь же, когда звезда Люй Бувэя закатывалась, Ли Сы успел взойти на борт корабля Гу Яня. Стоит ему попасть в Императорскую академию — и с его способностями через пару лет он непременно выбьется в люди.
Радостный Ли Сы передал послание слуге канцлера, а сам вернулся к себе и принялся штудировать учебные каноны Императорской академии, дабы поразить всех в первый же день занятий. Поскольку он сам участвовал в сверке текстов для Академии, списки книг были у него под рукой. Ли Сы зажег светильник и погрузился в чтение допоздна, вызвав немалое удивление у соседей: надо же, какой усердный этот чиновник Ли, даже глубокой ночью разбирает бумаги!
* * *
В то же время в канцлерских покоях Люй Бувэй, получив письмо Гу Яня, немедленно отослал слуг. Едва сдерживая дрожь в руках, он с такой поспешностью разорвал конверт, что измял края, и шелковый лист выпал на стол.
Пропустив вежливые вводные фразы вроде «Склоняю голову пред Вашим Превосходительством, наслышан о Ваших делах», Люй Бувэй впился глазами в суть:
«Заслуги Ваши перед государем велики, и Его Величество, не зная, как отблагодарить Вас, нарек Вас Названным Отцом — случай воистину небывалый. Однако в глубине дворца поползли скверные толки о Вашей связи с Вдовствующей Царицей. В покоях дворцовые слуги, поминая Вас, дерзают называть «отчимом»...»
При первых же строках Люй Бувэя прошиб холодный пот. Назвать его «Названным Отцом» было данью уважения за спасение покойного правителя, но шепотки про «отчима» намекали на нечестивую связь с Тахоу и осквернение царского ложа!
Переведя дух, Люй Бувэй продолжил чтение. Гу Янь владел циньским уставом чжуаньшу в совершенстве: каллиграфия его дышала непреклонным духом, и никто бы не поверил, что строки выведены слепцом. Но сейчас эти изящные иероглифы казались канцлеру зловещими демонами, пожирающими его волю.
«Помятуя о Ваших трудах на благо Цинь, государь сдерживает гнев, и во дворе, и в палатах к Вам относятся с прежним почтением. Однако человек, коего Вы приставили к царице, оказался ничтожеством, смущающим умы и навлекающим на Вас монаршее нерасположение. Из верных источников мне ведомо: слуги царицы слышали, как Лао Ай во хмелю похвалялся, будто Его Величество — его сын, и заявлял о намерении стать Верховным Правителем. Какая неслыханная дерзость! Государю ведомо, кто привел Лао Ая во дворец. В гневе своем он уже повелел казнить подлеца, скрыв это от Поднебесной».
Люй Бувэй действительно когда-то подослал Лао Ая к Чжао Цзи, но с тех пор заваленный государственными делами канцлер ни разу не вспомнил о судьбе постельного фаворита. Если бы не письмо Гу Яня, он так и не узнал бы о смертельной опасности.
«Лишь ради прежних уз государь не открывает Вам истины. Но сказанного не воротишь. Дабы сохранить чистоту нравов в Цинь, Его Величество намеревался выслать Вас из Сяньяна за сотню ли...»
Люй Бувэй горько усмехнулся и опустил письмо. Какая участь ждет того, кого отверг правитель Цинь? Изгнание из столицы — хоть на сотню ли, хоть на одну — равносильно смертному приговору.
Похоже, государь все же явил милосердие. С тяжелым вздохом Люй Бувэй поднес лист к огню свечи. Гу Янь дерзнул открыть ему тайны дворца вопреки всем правилам, и оставить это письмо значило подставить Младшего воспитателя под удар. В палатах они соперничали, но это не означало, что в борьбе за власть следует переступать черту человечности. К тому же у него не оставалось иного выхода, кроме как возглавить посольство в Западный край. Раз уж судьба заставляет покинуть Сяньян, нет смысла тянуть Гу Яня за собой в бездну.
К тому же Гу Сяньчжи прав: если привезти из Сиюя невиданные прежде диковины и проложить торговые пути, имя Люй Бувэя останется в веках. Прославиться как первопроходец куда лучше, чем сгинуть безымянной жертвой дворцового оговора.
* * *
На следующее утро во время утреннего приема Люй Бувэй выступил с предложением:
— Верный слуга Ваш просит повеления отправиться послом в Западный край, дабы открыть пути к дальним странам и склонить владык за землями цюаньрунов к союзу против варваров. Так мы навсегда обезопасим границы в Дидао.
Стоя во главе чиновников, канцлер ниц склонил голову. Голос его был полон искреннего рвения и готовности сложить голову ради блага державы.
Гу Янь, сохраняя бесстрастие, подал голос в поддержку:
— Высокородный порыв канцлера достоин восхищения. Однако путь в Сиюй полон смертельных опасностей. Молю Его Величество позволить мне снарядить для господина Люй Бувэя достойную свиту и припасы.
Ин Чжэн с удовлетворением оглядел податливого Люй Бувэя и произнес:
— Радение канцлера о народе вызывает наше глубокое уважение. О припасах же господину Люю беспокоиться не следует: повелеваю Младшему воспитателю привлечь Малое министерство и ведомство Главного управителя приема гостей для подготовки посольства, дабы у канцлера не осталось ни малейших забот.
Правитель тут же пожаловал старшему сыну Люй Бувэя следующий ранг знатности, наделил землями прочих детей и публично пообещал: любой из его отпрысков, сдав испытания на знание Пути чиновника, сможет поступить в Императорскую академию.
* * *
После завершения приема Люй Бувэй направился прямиком к Гу Яню, опиравшемуся на посох с головой совы. Канцлер отвесил ему глубокий, почтительный поклон. Гу Янь отступил в сторону, избегая столь высокой чести, и ответил встречным поклоном:
— К чему эта пышность, господин канцлер?
— Мне ведомо: лишь благодаря вашему заступничеству перед Его Величеством мои дети обрели будущее. Ваше благодеяние, господин Гу, я не забуду до смертного часа. Если мне суждено вернуться из Западного края... — Люй Бувэй печально улыбнулся, — отныне я стану следовать за вами, как тень.
Он понимал: после царского гнева единственной причиной, спасшей его род от разорения, было заступничество Гу Яня.
Гу Янь чуть прищурился, тщетно пытаясь разглядеть лицо собеседника в тумане слепоты, но затем лишь улыбнулся:
— Заверения ни к чему, канцлер. Я составлю для вас список предметов. Единственное, о чем прошу — отыскать и привезти их для меня из далеких земель.
Убедить Люй Бувэя отправиться на Запад по собственной воле, да еще и возложить на него поиски редких растений и материалов — ради этого стоило подняться до рассвета и выдержать непростой разговор с Ин Чжэном.
* * *
В начале четвертого года правления вана Цинь Чжэна канцлер Люй Бувэй получил высочайшее повеление и покинул Заставу, направившись через Дидао в Западный край.
В тот же год на земли Гуаньчжуна обрушилась саранча, опустошив поля и лишив народ урожая проса.