Как и предполагал Гу Янь, ещё до вступления в Сяньян до него дошли вести: Лао Ай в сговоре с иноземными чиновниками из шести царств предпринял попытку покушения на верховного министра и дерзнул принудить государя к отречению. Едва мятежник был схвачен по приказу правителя, Гу Янь понял — Ин Чжэн переходит к решительным действиям.
Едва он вернулся в резиденцию верховного министра, чтобы восстановить силы с дороги, как в покой вошёл Гань Ло, держа в руках послание, начертанное рукой Ин Чжэна.
— Учитель, — склонился юноша. — Его Величество повелевает вам без промедления прибыть во дворец для устроенного над кликой Лао Ая суда.
Гань Ло утаил слухи, будоражившие столицу в последние дни — о том, как вдовствующая царица устроила бурный скандал в покоях правителя. Он лишь кратко и сущностно доложил, что Ин Чжэн взял под полный контроль внутренний дворец и арестовал как самого Лао Ая, так и чиновников-иноземцев.
Гу Янь развернул бамбуковый свиток, быстро пробежал его взглядом и с лёгкой улыбкой качнул головой:
— Ступай и передай старшему дворцовому евнуху: я не приду. Воля государя — это и моя воля.
Его присутствие на допросе было бы лишь пустой формальностью. В письме Ин Чжэн прямо заявил: его намерение искоренить чиновников из шести царств непреклонно. Независимо от позиции первого министра, правитель воспользуется покушением на Гу Яня как предлогом, чтобы устранить всех иноземных сановников, мешающих объединению Поднебесной. А коль скоро всё уже решено, Гу Янь не видел ни малейшей нужды участвовать в судилище над Лао Аем.
Гань Ло послушно кивнул и отправился передать ответ.
— Что же, вот и сметены последние препятствия на пути реформ, — улыбнулся Гу Янь, тихонько постучав пальцами по письму Ин Чжэна. — Теперь остаётся лишь надеяться, что Люй Бувэй не сгинет в Западном крае и вернётся в Цинь вместе с торговым караваном. В конце концов, прокладывание торговых путей — залог процветания народа.
Гу Янь потёр лоб: изнурительный путь дал о себе знать. Тяжело вздохнув, он прислонился головой к изголовью ложа и вскоре погрузился в сон. Вернувшись, Гань Ло при виде утомлённого лица учителя лишь бесшумно вздохнул. Учитель трудился на износ.
Гань Ло тихо подошёл к столику подле ложа и замешкался. На свитке лежал документ. Хотя юный чиновник понимал, что не вправе без дозволения просматривать государственные бумаги первого министра, мимолётный взгляд, казалось, не был бы преступлением.
Притворившись, будто собирается налить воды, он скользнул взглядом по стопке бумаги. Наверху лежал не первый лист, а один из последующих, так что Гань Ло успел разглядеть лишь отдельные фразы вроде «система обучения в Тайсюэ» и «продвижение наставников».
Его сжигало желание прочесть план целиком, но преступить правила ритуала он не дерзал. И в тот самый миг, когда любопытство готово было возобладать, тихий, мягкий голос произнёс:
— А-Ло, что ты там пытаешься разглядеть?
— Ничего... — по привычке попытался возразить Гань Ло, но тут же осёкся и поправился: — Ло лишь проявил интерес к планам на вашем столе.
— А, проект реформы Академии Тайсюэ, — ничуть не удивился Гу Янь.
На самом деле он проснулся, как только юноша приблизился к столику. Он слишком хорошо знал натуру своего младшего ученика.
Обучать сообразно способностям — в этом и кроется суть мудрого наставничества.
Прежде Гань Ло видел своё предназначение исключительно в роли советника-стратега — ремесло, весьма распространённое в сию эпоху. Он стремился служить правителю Цинь, дабы вернуть былую славу своему роду. Однако день, когда Люй Бувэй передал его Гу Яню, перевернул всю его судьбу.
Слухи о юных годах Гу Яня и его блистательный талант управления заставили померкнуть те способности, которыми прежде гордился Гань Ло. Проучившись у первого министра год, юноша воспользовался случаем и отправился послом в Чжао, где дипломатическими ухищрениями без единого выстрела приобрёл для Цинь более десятка городов. И всё же в глубине души Гань Ло не считал это великим свершением. Настоящий Великий Путь — это умение печься о безопасности и благе народа всей Поднебесной, как то делал его учитель. А отбирать чужие города — лишь малый умысел.
Коли человек способен заложить славу на десять тысяч поколений вперёд, стоит ли печалиться о припадке собственного дома?
Он страстно жаждал перенять мудрость наставника. Потому, убедившись, что Гу Янь не сердится, Гань Ло поспешил спросить:
— Учитель, как вы намерены поступить с Тайсюэ?
Под «поступить» подразумевалось определение самой сути и назначения Академии. В своё время передача всех учебных мест детям знатных родов стала условием, позволившим заручиться поддержкой знати и сановников для введения системы государственных экзаменов — кэцзюй. Однако Гу Янь сознавал, что то была лишь временная уступка. Да и сам Ин Чжэн в глубине души вовсе не желал оставлять Академию под властью аристократии.
— А как ты сам полагаешь, А-Ло? Как следует выковывать опоры государства? — с улыбкой спросил Гу Янь своего самого младшего ученика.
Гань Ло на мгновение задумался и осторожно высказал мысль:
— По мнению Ло, каковы бы ни были уклады, следует взращивать в чиновниках помыслы о государстве и народе. А докторам Академии надлежит не только передавать учение древних мудрецов, но и приучать разум к открытию нового.
Постигнув значение созданного Чжан Цаном микроскопа, юноша уверовал: впредь всё больше умов обратится к учению последователей Мо-цзы. А коли нечто приносит пользу, его надлежит возвышать.
Гу Янь одобрительно кивнул:
— И каков же путь к этой цели?
— Касательно служения государству, Ло полагает, что каноны конфуцианства выстроят нравственность чиновников, законы легистов удержат в узде их поступки, а учения Ста Школ расширят их кругозор. Лишь так можно выпестовать достойных мужей. Впрочем, Ло известно, что вы, учитель, вместе с господином Люй Бувэем уже составили учебные своды для Тайсюэ и академических обителей, и часть из них уже применяется. Полагаю, в них заложено то же самое.
Гань Ло запнулся, а затем со всей откровенностью добавил:
— Однако вы, учитель, возвышаете людей лишь за их таланты, принимая всех без разбора и не испытав их добродетель. Ло смеет считать это опрометчивым. Ибо сказано: «Кто преисполнен и таланта, и добродетели — тот святой; кто лишён и того, и другого — глупец; у кого добродетель превосходит талант — тот благородный муж; у кого же талант превосходит добродетель — тот ничтожество». Если человек, лишённый морали, обретёт просвещение и постигнет мудрость древних книг, это станет величайшим бедствием! Посему ученик дерзает утверждать: вам следует ужесточить надзор в Тайсюэ и школах, а при нужде — выстроить строгие законы, не оставляя дело на самотёк.
Гу Янь с похвалой кивнул. Гань Ло практически в точности озвучил его собственные размышления. Пусть юноша ещё не проработал детали воплощения, само понимание сути проблемы делало её решение лишь вопросом времени.
Поманив Гань Ло к себе, Гу Янь вложил ему в руки черновик проекта реформы Тайсюэ и с мягкой улыбкой произнёс:
— Прочти это, А-Ло. Мы вместе составим окончательный устав и лишь затем представим его Его Величеству.
Пока Гу Янь и Гань Ло в тишине резиденции обсуждали судьбу Академии, в дворцовых залах Ин Чжэн распутывал последствия мятежа. Речь шла не об имперских цензорах, разбивающих головы о колонны в знак протеста, и не о чиновниках-иноземцах, брошенных в казематы судебного ведомства, а о матери правителя Цинь — вдовствующей царице Чжао.
В личных покоях государя Ин Чжэн слушал доносившийся снаружи женский плач. В глубине его глаз проскользнуло глухое раздражение, но перед лицом Ли Сы выражение его лица оставалось величественным и непроницаемым.
Ли Сы, коему поручили допросы по делу о покушении на верховного министра, как раз докладывал о том, как нить расследования протянулась из внутренних палат во внешний двор, позволив выявить целое сословие зломыслящих иноземных мужей. Однако, услышав стенания за дверью, он был вынужден умолкнуть.
Перед ним была не кто иная, как царица-мать Великого Цинь. Слушая её рыдания, он не решался продолжить рассказ об уничтожении клики Лао Ая. Поймав непроницаемый взгляд правителя, в котором невозможно было прочесть ни единой эмоции, Ли Сы счёл за благо обрубить доклад, поднялся и склонился в прощальном поклоне. Чутьё подсказывало ему: Ин Чжэн пребывает в крайней степени гнева.
Ин Чжэн издал холодный смешок, недовольный отступлением Ли Сы, но, не желая выставлять семейный позор напоказ, взмахом руки отпустил министра.
Впрочем, впускать Чжао Цзи он не намеревался. Опершись головой о руку, правитель возлежал на троне, раздумывая, как навсегда пресечь её стенания. В прошлой жизни после мятежа Лао Ая он велел лишить жизни двух её незаконных сыновей и сослал саму Чжао Цзи прочь из Сяньяна. Тогда множество сановников встало на её защиту, а во время большого приёма многие чиновники готовы были принять смерть, протестуя против его решения. В конце концов ему пришлось вернуть матери прежние почести, потратив на это уйму времени и сил. В этой жизни он не собирался терять время на подобные бессмысленные распри.
Изначально, беря в расчёт, что после казни Лао Ая у Чжао Цзи от страха случился выкидыш, он не стал жестоко карать мать. Но кто мог помыслить, что она дерзнёт обвинить его в убийстве собственного нерождённого брата? Какая глупость! Его братьями могли зваться лишь сыновья наложниц его покойного отца, из числа членов царского рода. Покойный Чжуансян-ван давно преставился и отправился к небожителям — от кого же царица-мать могла носить брата вана Цинь?
Ныне вся держава Цинь находилась под его непререкаемым контролем. Ему больше не требовалось, как в прежние годы, оглядываться на достоинство царского рода или мнение придворных.
Позвав находившегося подле него Ван Цзяня, Ин Чжэн отдал повеление: объявлено, что вдовствующая царица тяжко больна. Государь, беспокоясь о здравии матери, призывает лучших лекарей, а посему отныне ни одна посторонняя душа не смеет приблизиться к дворцу царицы-матери.
Когда вопли снаружи наконец стихли, Ин Чжэн облегчённо вздохнул. Сыновняя привязанность к Чжао Цзи угасла в нём без остатка; ныне он содержал её в роскоши лишь ради соблюдения сыновнего долга и ритуала. Посему, когда её уволокли прочь, в его душе не отозвалось ни печали, ни жалости — мысли государя мгновенно переключились на грядущие войны.
Развернув доставленное донесение, Ин Чжэн сдержанно усмехнулся:
— Надо же... Повелитель Чуньшэнь мёртв. Казнён по приказу царя Чу.
Знаменитый вельможа, чья слава гремела по всем Семи Царствам, встретил свой конец.
Мэн И, стоявший в тени, не проронил ни слова, замерев словно часть бронзового светильника. Кто мог вообразить, что бродячий театральный коллектив, отправленный ваном из Цинь, в действительности являлся сетью лазутчиков? Каждую неделю вести о важнейших событиях в Шести царствах стекались в усадьбу рода Мэн, откуда Мэн И, пользуясь положением приближённого слуги, лично передавал их правителю.
«Интересно, ведает ли о том верховный министр Гу?» — подумал Мэн И, понимая, что Ин Чжэн просто размышляет вслух.
— Господин Мэн, — произнёс Ин Чжэн, — призови во дворец Повелителя Чанвэнь и Мэн У.
Казнь Повелителя Чуньшэнь неизбежно свидетельствовала о глубоком раздоре среди чуской знати. Но сам шаг чуского царя — срубить голову Хуан Се, одному из Четырёх Повелителей эпохи Воюющих царств — казался Ин Чжэну вершиной безрассудства. Этот муж пользовался колоссальным влиянием и непререкаемым авторитетом в Чу; его внезапная смерть вызовет лишь бурю негодования среди подданных и знати. Вскоре чускому правителю станет не до внешних угроз.
Прежде царство Чу, сплочённое влиятельными родами, напоминало неприступную крепость. Три года назад войска четырёх округов Цинь в союзе с царством Вэй выступили против Чу, но вернулись ни с чем. Теперь же, пока чуский ван увяз во внутренних смутах, следовало нанести новый удар.
К подобным масштабам войны в Цинь были готовы все — от правителя до последнего воина. По воле Ин Чжэна гигантская военная машина Цинь пришла в движение. Замысел состоял в том, чтобы затребовать проход через земли царства Хань и обрушиться на Чу, а в случае отказа — стремительно развернуться и смести Хань вместе с Вэй.
Мэн И и Ван Цзянь, неизменно состоявшие при особе государя, также были отправлены на фронт для стяжания воинской славы.
Так, на пятом году правления вана Цинь Чжэна, армия Цинь в полном составе выступила за заставу Ханьгугуань, устремившись на юг — в земли Чу.
И в тот же самый час из-за пределов заставы Ханьгугуань в Цинь мчался гонец с экстренным донесением.