Стояла ночь.
Очнувшись, Вэнь Мо первым делом услышал шлёпанье сланцев за дверью: кто-то из студентов наспех бежал по коридору, громко топая.
Каждое движение отзывалось тупой ломотой во всём теле. Вэнь Мо несколько раз тяжело закашлялся — в груди всё ещё жгло, словно от проглоченной воды. Смертельно бледный, он со стоном поднялся с кровати, сжимая гудящую голову, как вдруг за дверью раздался громоподобный топот.
В следующую секунду дверь в комнату с грохотом распахнулась.
— А-Мо!!
Шэнь И отчаянно закричал. Отбросив таз в сторону, он одним махом вскочил на кровать, подскочил к Вэнь Мо и с силой вцепился ему в плечи:
— Как ты?! Всё в порядке?! Слышишь? Где ещё болит?!
Вэнь Мо поспешно вскинул руки, попытался выдавить успокаивающую улыбку и жестами показал, что с ним всё в порядке.
Шэнь И тяжело перевёл дух.
Впрочем, тут же его глаза снова налились влагой. Он обиженно скривил губы, и слёзы с новой силой потекли по щекам.
Увидев это, Вэнь Мо поморщился от подступившей головной боли. Шэнь И рыдал без остановки с тех самых пор, как они ступили на мост, а пока шло наказание, и вовсе обнимал его, заходясь в безутешном плаче.
Едва испытание мостом закончилось и тело Вэнь Мо исцелилось — хотя боль ещё толком не утихла, — он первым делом сел, обхватил лицо Шэнь И ладонями и принялся его успокаивать.
И вот не прошло и пары минут после возвращения, а тот снова заливался слезами.
Вэнь Мо бережно смахнул слезинки с его щёк.
«Не плачь, — вывел он жестами. — Всё позади. Пожалуйста, не плачь».
Но чем больше он его успокаивал, тем сильнее тот разгорался. Шэнь И судорожно втянул воздух и заголосил со всей душой — губы его перекосило, голос сорвался на хрип, а рот от рыданий раскрылся чуть ли не квадратом.
Вэнь Мо не знал, за что хвататься.
Тяжело вздохнув, он крепко прижал Шэнь И к себе, принявшись мерно укачивать его на кровати и мягко поглаживать по спине.
Постепенно всхлипы утихли. Шэнь И, не разжимая объятий, повалился вместе с ним на подушку, и они оба оказались на кровати.
Шэнь И уткнулся лицом ему в грудь и несколько раз глубоко перевёл дыхание.
— Не оставляй меня, — глухо прошептал он.
Вэнь Мо кивнул, но тут же вспомнил, что в темноте тот ничего не увидит. Тогда он медленно провёл пальцем по его спине, вычерчивая иероглиф «Ладно».
— Я сделаю всё что угодно, — Шэнь И сжимал его в объятиях с такой силой, будто боялся, что Вэнь Мо снова уйдёт из жизни. — Всё, что прикажешь... Но скажи, как избавить тебя от этих мучений? Что нужно сделать?!
Вэнь Мо замер, не в силах вымолвить ни звука.
Он снова принялся медленно выводить буквы у него на плече:
«Я... и... сам... не... знаю».
Шэнь И умолк, продолжая тихими слезами орошать его грудь.
Вэнь Мо слегка оттолкнул его от себя.
Глядя на опухшие от слёз глаза возлюбленного, Вэнь Мо чувствовал лишь беспредельную беспомощность.
«Как избавить тебя от мучений...» — ведь совсем недавно, там, в Аду Ступы, Вэнь Мо уже давал ответ.
Он прямо сказал, что не ведает пути.
Однако Шэнь И был не в силах раз за разом наблюдать его смерть. И потому, подобно ребёнку, знающему суровую правду, но отказывающемуся её принять, спрашивал снова и снова — в отчаянной надежде, что в ответе проскользнёт хоть капля иных вестей.
Он любил его слишком сильно.
Настолько, что терял всякий рассудок.
И-гэ порой казался совсем глупым. Не будь он таким, как бы сорок два года назад не осознал: убежать, держа Вэнь Мо на руках, невозможно.
Стоило хоть ненадолго задуматься, и всё стало бы очевидно. И всё же он бросился вперёд, не выпуская его из объятий.
При воспоминаниях о прошлом сердце Вэнь Мо сжалось от боли. Он нежно поцеловал Шэнь И в лоб, прижался к нему и прикоснулся ладонью к его щеке.
А затем вывел пальцем напротив его сердца:
«Всё хорошо. Наступит день, и всё закончится».
«Не бывает ночи, за которой не приходит рассвет».
Не бывает ночи, за которой не приходит рассвет...
За окном со свистом взвился порыв ветра — того самого, что однажды увлёк Шэнь И в Ад Ступы. Внизу, под окнами общежития, раздались испуганные вскрики студентов, а Шэнь И лишь ошеломлённо смотрел на Вэнь Мо.
Он неожиданно сквозь слёзы улыбнулся и снова сжал его в объятиях.
* * *
Ад Ступы
Мост Найхэ утопал в густом белом тумане.
Ночной страж Цзи спрыгнул с гигантской ступы, стоявшей посреди Места охоты.
То был седовласый муж с кроваво-красными глазами, одетый с вопиющей небрежностью: на нём красовалось белое облачение, мало чем отличавшееся от простой деревенской одежды — нательная майка-алкоголичка, заштопанный кушак, широченные штаны да поношенные шлёпанцы на босу ногу.
Проще говоря — самый обыкновенный резиновый сланцевый ширпотреб.
Вид у стража Цзи был до того вальяжный, словно он явился не на службу в Преисподнюю, а на прогулку в собственный офис. Сладко зевнув во весь рот, он уставился на мост мутным взглядом сонной рыбы и мешковато поплёлся к началу переправы.
Туман над водой не рассеивался, но из его глубины послышались приближающиеся шаги.
Страж Цзи нисколько не удивился.
Старуха Чжун совсем недавно поднялась и ушла, оставив после себя лишь кроткую улыбку. Страж Цзи вальяжно прислонился к перилам у входа на мост, сунул руки в карманы и стал всматриваться в белесую пелену.
Из тумана медленно вышли Хань Гуай и Брат Очки.
Они ступали неторопливо, окутанные белесыми клубами. Однако стоило им сделать шаг за пределы завесы, как туман вокруг них закружился с неистовой силой.
Их очертания размылись, разлетелись пеплом и тут же собрались вновь.
К моменту, когда спутники подошли к краю моста, перед стражем стояли совсем иные фигуры.
Страж Цзи сохранял невозмутимость хладнокровного истукана.
Скрестив руки на груди, он наблюдательно смерил взглядом подошедшую «Хань Гуай».
— Слушай, у тебя что, фетиш какой-то? — выразительно скривился Цзи. — На кой чёрт ты опять нарядился бабой?
Пока он говорил, обращение «Хань Гуай» завершилось окончательно.
Хрупкая девичья фигурка вытянулась в высокого, статного мужчину. Чёрная кожанка обратилась в ослепительно-белый халат в стиле танчжуан, на шее проступило ожерелье из киноварных бусин, а в руке появился длинный шест со Знаменем призыва душ.
Незнакомец тоже оказался беловолосым.
Прищурившись, он лукаво усмехнулся, точь-в-точь как хитрый лис:
— В этой жизни надо попробовать всё, верно?
Белобрысый расплылся в улыбке. Это был не кто иной, как Белый Учан, с которым Вэнь Мо уже сталкивался прежде.
— Кое-какие вещи пробовать вовсе не обязательно, — проворчал Цзи, а затем с непониманием прищурился: — Кстати, Седьмой господин, ты же поклялся, что в этот ад ни ногой не ступишь?
— Изначально так и планировалось. Тут ведь буквально всё пляшет на моих мозолях, — отозвался Белый Учан. — Но возникло исключение: я не могу спокойно смотреть, как страдает А-Мо. В таком опасном местечке без личного присмотра никак.
— Ты про того парня из Ада Вырывания Языков? — кивнул Цзи. — Видел его.
— Ещё бы не видеть, — усмехнулся Белый Учан.
— А Восьмого господина какими судьбами сюда занесло?
Страж Цзи перевёл взгляд на Брата Очки — тот в этот момент был без очков, одетый во всё чёрное; в отличие от Белого Учана, на нём была чёрная толстовка, а капюшон был высоко натянут на голову.
Это был Чёрный Учан.
— Прибыл с инспекцией, — суховато выронил он.
— А я-то грешным делом подумал, будто ты явился следить, чтоб Седьмой господин тут ничего не разнёс, — поцокал языком Цзи.
— И это тоже, — не стал отрицать Чёрный Учан. — Разнеси он эту деревню в одиночку, мне потом вовек перед начальством не расплатиться.
Страж Цзи сопел пару мгновений, затем выгреб из глубокого кармана Книгу приговоров.
— Раз уж явились, проверьте заодно и меня, — сказал он. — Вот Книга приговоров. За последнюю неделю среди уничтоженных грешников одни душегубы, насильники да отъявленные головорезы. Теми, кого можно было образумить на словах, я уже занялся. А вот способны ли они исправиться — не моя забота.
Белый Учан принял Книгу приговоров и бегло пробежался по ней взглядом.
Чёрный Учан склонился над его плечом, тоже заглядывая в записи.
Страж Цзи опёрся об ограждение и тоскливо вздохнул:
— Слушайте, а когда меня отсюда переведут? Эта служба Ночного стража ничем не лучше отсидки. С утра до ночи — ни единой души, чтобы слово вымолвить!
Страж Цзи отличался от остальных Ночных стражей — он был настоящим слугой Дифэна, подземным стражником.
— Так болтал бы со старухой Чжун, вы же ровесники, — хмыкнул Белый Учан.
— Да я старше её в сотни раз! — возмутился Цзи.
— Ну так с игроками общайся! По ночам же прибывают участники, с ними и коротай время, — с улыбкой возразил Белый Учан.
— Уговаривать их исправиться со слезами на глазах — это, по-твоему, беседа?! — огрызнулся Цзи, но тут же скривился в умоляющей мине: — Седьмой господин, сжалься, отпусти обратно! Позволь снова служить Учаном!
— График смен ещё не подошёл, — отрезал Чёрный Учан, забирая Книгу приговоров и возвращая её владельцу. — Таково распоряжение Преисподней. Своё недовольство держи при себе.
Страж Цзи застыл с таким видом, будто проглотил горькую пилюлю, но спорить не посмел.
— Слушайте... а у этого Ада до сих пор нет своего постоянного Ночного стража? — упрямо выпытывал он.
— Нет, время нынче сытое, — пояснил Белый Учан. — И слава богу: почти не осталось тех, кто умирает от банального голода. Так что место Ночного стража пустовало годами, некому назначить. Вот и приходится посылать слуг Дифэна на подмену.
— В соседнем Аду Четвертования то же самое, заведение едва не закрывается, — добавил Чёрный Учан. — Где сейчас сыщешь грабителей могил? Нынче это вымерший промысел. Верховный судья преисподней Ада Четвертования — самый бездельный чиновник во всей Преисподней.
— О-о-о... Слыхал я, будто в их испытаниях уже лет восемьсот никого не выпускают — главный судья преисподней просто не может сочинить ничего нового, — фыркнул Цзи. — Да и как тут напишешь? Осквернение захоронений — грех редкий, зайдёшь к ним, а там одна сплошная «Записка о разграблении гробниц».
— Хватит болтать. Сиди здесь спокойно и жди смены, — Белый Учан со смешком похлопал его по плечу шестом Знамени призыва душ и повернулся прочь: — У нас ещё дела. Пока!
Белый Учан увлёк за собой Чёрного Учана, и они вместе ступили обратно на мост, уходя в белесую мглу.
Сделав лишь несколько шагов, Белый Учан замедлил ход.
Он резко остановился — будто не мог сделать более ни шага. Рука, дёргавшая спутника за рукав, неудержимо задрожала.
Шедший следом Чёрный Учан тоже замер и тихо вздохнул.
— Прекрасно знал, что застанет, и всё равно приплёлся, — прошептал он. Разжав пальцы, он крепко обнял Белого Учана со спины: — Ну всё, всё. Я с тобой, братишка.
Белый Учан наконец не выдержал. Он судорожно всхлипнул, развернулся и уткнулся лицом в грудь своего бессменного напарника, с которым делил вечность на протяжении двух тысяч лет.
«Хань Гуай» не солгала.
«Люди с голодухи грызли кору, жрали песок, продавали собственных детей. И продать дитя считалось за счастье! А потом и продавать перестали — варили из них суп и хвастались, что отведали свежего мяса...»
Каждое слово, каждая буква — всё это было его собственной жизнью две тысячи лет назад.
В ту жестокую пору великого голода они с Чёрным Учаном прожили дикую, страшную жизнь.
Из подвернувшегося рукава Чёрного Учана мелькнула обнажённая рука, на которой навеки запечатлелся глубокий шрам — следы человеческих зубов.