Поездка в тряском, дышащем на ладан автобусе растянулась ровно на три часа, пока они наконец не добрались до вокзала, чтобы пересесть на унылый зелёный поезд. С поезда — снова на автобус, ещё на четыре часа выматывающей тряски. А когда вышли на конечной, Ли Гуйлань каким-то чудом умудрилась подрядить местную подводу.
Возницей оказался загоревший до почернения старик. Он правил лошадью, тянувшей воз, доверху забитый соломой. Ли Гуйлань и впрямь улыбнулась удача: старик жил как раз в той деревне, куда они направлялись, и согласился подвезти их по пути.
За время дороги Шэнь И от этой непрерывной пляски на ухабах едва не рассыпался на части — три неподъёмных баула оттягивали плечи до ломоты. Скинув поклажу на телегу, он придержал крохотную головку младшего братишки, распластался на мягкой соломе и выдохнул долгий, мучительный стон облегчения.
Фан Ли тут же плюхнулась рядом.
Цзян И лежал на соломенной подстилке, покачиваясь в такт ходу подводы, и смотрел, как в бескрайней синеве неба медленно уплывают назад пышные облака.
А вот Ли Гуйлань чувствовала себя вполне развязно. Сгрузив сумку, она примостилась сбоку у охапки соломы и подставляя лицо свежему ветру, принялась неторопливо коротать время за разговором со стариком-возницей.
Первым делом она поинтересовалась, знает ли он Цзян Шэнго.
— А-а, Старика Цзяна! Как не знать-то! — отозвался тот. — Вы к нему, что ли? Роднёй будете?
— Да, родня, — вздохнула Ли Гуйлань. — Я жена его старшего брата, приехала просить приюта. Муж-то мой на днях сгинул, несчастный случай. А сам при жизни всё твердил: случись что — ступай к Цзян Шэнго.
Возница внезапно замолк и со свистом втянул сквозь зубы воздух.
Звук вышел настолько зловещим, будто опытный лекарь, щупая пульс тяжелобольного, вдруг тяжело и обречённо вздохнул. Ли Гуйлань мгновенно притихла и натянулась, как струна.
— Что такое? — понизив голос, спросила она.
Старик провёл ладонью по тёмному от загара лицу:
— Да так... Дело-то щекотливое.
— Вы говорите, не томите, — засуетилась Ли Гуйлань. — Как есть говорите.
Старик поколебался немного:
— Цзян Шэнго... Была у него баба, да расстались они. Детей у них так и не появилось, хотя не один год прожили — ни единого семени не проросло. Из-за этого он на жену свою всех собак спускал: и поносил последними словами, и кулаки в ход пускал.
— Да только и жёнка попалась не из робких, спуску не давала — сцеплялись смертным боем, дело аж до ножей доходило. На всю округу гремели, не супруги, а заклятые враги на узкой тропинке!
— В общем, когда чаша терпения переполнилась, баба его силой приволокла в дом лекаря. Тот пульс пощупал, осмотрел их и вынес вердикт: семя-то у Шэнго гнилое, пустая пустошь, а баба его тут ни при чём.
— Шэнго от ярости чуть на того лекаря не кинулся, еле жена удержала. Не поверил, обиду затаил, объездил ещё кучу знахарей — да только все как один одно и то же твердят! Он, упорный, даже в городскую больницу попёрся, к знающим врачам.
— И что вы думаете? — продолжил старик. — Городские профессора то же самое выдали: неспособный он, пустоцвет.
— Как узнала это его баба, так сразу голову-то и подняла! Опозорила его перед всеми, у ворот встала, руки в боки, и три дня три ночи материла на чём свет стоит. Потом развод оформила и ушла в соседнюю деревню замуж. И что б вы думали? Вскоре новому мужу дочку-богатырку родила! На радостях опять припёрлась к воротам Шэнго и ещё три дня хохотала, глумилась над ним!
Цзян И: «...»
— После этой истории Шэнго сломался. Раньше-то мужик был открытый, компанейский, а превратился в угрюмого, пропитого затворника. Из дома почти не выходит, закроется изнутри и глушит горькую. Выберется разве что за новой бутылкой, а с деревенскими даже словом не обмолвится.
— Так что если собираешься под его крыло, сестрица, держи ухо востро, — подытожил возница. — И поперёк батьки не лезь, не зли лишний раз.
Ли Гуйлань онемела.
Она долго не могла вымолвить ни слова. Цзян И приподнял голову и увидел, как мать судорожно вцепилась в борт подводы. На лице её застыл дикий испуг, губы были искусаны в кровь, а в глазах металась паника.
Цзян И снова отвернулся. Младенец у него на руках, измученный тряской, не выдержал и зашёлся громким плачем.
У Цзян И не было ни малейшего желания укачивать брата — пускай орёт. Лежа на соломе и глядя в уплывающее небо, он про себя думал, что жизнь окончательно пошла под откос.
* * *
Ближе к вечеру подвода наконец остановилась у ворот дома Цзян Шэнго.
Ли Гуйлань, едва дыша от волнения, подошла к калитке и постучала.
Стучала долго, но за глухим забором стояла мёртвая тишина.
Цзян И тем временем сгружал баул за баулом с телеги. Обернувшись, он окинул мать хмурым взглядом.
Ли Гуйлань продолжала настойчиво колотить в деревянную створку.
— Шэнго! — позвала она, возвысив голос. — Шэнго, открой! Это я, твоя невестка! Открой, прошу тебя!
На этот раз за воротами что-то зашевелилось. Спустя мгновение раздались тяжёлые, шаркающие шаги.
Дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял грузный, с пивным животом и небритой физиономией мужчина средних лет. В широкой пятерне он сжимал недопитую бутылку дешёвого пойла.
Лицо его налилось багровым румянцем, а мутный взгляд выдавал сильное опьянение.
Он громко и беспардонно срыгнул.
— Невестка? — Мужчина оглядел Ли Гуйлань с ног до головы. — Чего надо?
Ли Гуйлань опешила от столь прохладного приёма, но быстро взяла себя в руки:
— Да вот... брат твой старший... Помер он не так давно. На стройке сорвался, насмерть. Сам виноват оказался, так что стройка гроши выплатила... А в городе за место на кладбище содрали все сбережения, да и жильё там не по карману стало.
— Твой брат при жизни говорил: коли случится беда — иди с детьми к Цзян Шэнго, он не бросит. Шэнго, ты уж сжалься...
Ли Гуйлань заискивающе улыбнулась и отступила чуть в сторону.
Цзян И неожиданно встретился взглядом с дядей.
Лицо Цзян Шэнго, перекошенное и рябое от оспин, выражало злобное недоверие, а хмельные глаза смотрели вполпьяна. У Цзян И мурашки побежали по коже. Он на инстинктах цапнул за руку Цзян Юй и задвинул её себе за спину.
Шэнго смерил парня тяжёлым взглядом с ног до головы, мрачнея с каждой секундой, и наконец презрительно хмыкнул из глубины глотки.
Ли Гуйлань, судя по всему, вспомнила байку старика-возницы и торопливо запричитала:
— Шэнго! Кровь твоего брата — это и твоя кровь, дети вырастут и будут чтить тебя как отца родного! Я знаю, у тебя тут надел земли есть. Ты нам угол покажи, а уж огородом я сама займусь — буду овощи растить да на базаре торговать, а вся выручка в один котёл пойдёт, в наш общий дом!
— Прогонишь нас — на улице с голоду пропадем, — пустила слезу Ли Гуйлань, утирая щёки тыльной стороной ладони. — Шэнго, ведь из всей нашей родни только мы да ты и остались... Нам теперь держаться надо друг за дружку...
Цзян Шэнго задумчиво причмокнул губами.
То ли слова о семейных узах зацепили чёрствую душу, то ли перспектива получить бесплатную рабочую силу на огороде и жить в своё удовольствие оказалась заманчивой, но он наконец кивнул.
— Заходите, — махнул рукой хозяин.
Ли Гуйлань едва не подпрыгнула от радости.
Старик-возница, наблюдавший за этой картиной, сочувственно похлопал Цзян И по плечу.
Цзян И обернулся и встретил кривую, полную сострадания ухмылку.
— Держаться вам надо, парень, — с нескрываемым подтекстом бросил дед.
Цзян И: «...»
После чего старик стегнул лошадь и уехал прочь, ни разу не оглянувшись.
* * *
Так осиротевшее семейство обрело крышу над головой у дяди.
Дом Шэнго оказался куда просторнее их прежней конуры в тесном бараке. Ткнув пальцем в сторону северной пристройки, он буркнул:
— Там устраивайтесь.
Цзян И заглянул внутрь: в комнате возвышался массивный кан, а в углу темнел старый платяной шкаф.
— Ох, это же, верно, спальня усопших свёкра со свекровью? — ахнула Ли Гуйлань.
— Она самая, — равнодушно отозвался Шэнго. — Главное, не нойте теперь, что на покойницком кане спать тошно.
— Да что ты, как можно! — всплеснула руками Ли Гуйлань. — Покойники ко мне всегда с душой относились. Ну-ка, И-гэ, заноси баулы! Наведём порядок, а то сыростью да запустением пахнет.
Цзян И, скривив губы, подтащил вещи в комнату.
Глядя на мать, которая всё продолжала заискивающе лебезить перед пьяным дядей, он чувствовал, как к горлу подступает горькая, тошнотворная тяжесть.