Цзян Шэнго все-таки приютил осиротевшую семью своего покойного брата.
Едва Ли Гуйлань успела разложить вещи в душной спальне, как деверь повел их осматривать наделы. Земельный участок у Шэнго имелся приличный — полмахового му, пусть и сплошь заросший бурьяном. Родительские сбережения кончились, сам он землю не обрабатывал года четыре, а то и все пять.
У Ли Гуйлань при виде земли вспыхнули глаза. Она принялась истово кивать Цзян Шэнго:
— Шэнго, будь спокоен, за землей не заржавеет! Сведет весна снег — и засадим все до единой сотки. Вся семья сыта будет!
Она обернулась и хлопнула сына по плечу:
— И-гэ поможет, он мальчик послушный! Ты ведь еще не поздоровался с дядей? Ну же, поклонись, отныне будешь чтить его как родного отца!
В ее глазах блеснула отчаянная, почти хищная надежда.
Цзян И выдавил подобие улыбки и вытолкнул из себя:
— Здравствуйте, дядя.
Шэнго лишь скользнул по нему равнодушным взглядом и буркнул нечто неопределенное.
— Шэнго, если что нужно — кликай его, — залебезила Гуйлань. — Считай родным сыном. Он ведь сын твоего старшего брата, так что, считай, и твой тоже. Ты с ним не церемонься!
Цзян Шэнго хмыкнул, усмехнувшись уголками губ:
— Ладно.
Цзян И изо всех сил пытался удержать вежливую мину, но уголок рта нервно подрагивал. Ощущение было такое, будто собственная мать только что сбыла его с рук, как товар на базаре.
* * *
Суматошный день угас так же быстро.
Цзян Шэнго ушел к себе, а Ли Гуйлань осталась на поле присмотреть, что к чему. Заодно заставила остаться и Цзян И.
Мальчик стоял на меже, наблюдая, как мать снует туда-сюда по полузаброшенному наделу, словно зверь, обозревающий новые охотничьи угодья.
Цзян И поднял голову.
Солнце медленно тонуло в теснине между далекими хребтами. Деревушка ютилась в самой глуши, окруженная бесконечной вереницей гор. В душе у Цзян И осело чувство щемящей пустоты. Что лучше — задыхаться в тесной, набитой людьми муравейне или сгнить среди этих мертвых сопок? Одно другого не слаще.
— И-гэ!
Ли Гуйлань окликнула его. Она никогда не звала его Цзян И или просто «сыном» — только «И-гэ», словно желая лишний раз подчеркнуть его старшинство.
Мать выбралась из сухой канавы на межу, отряхивая желтую пыль с юбки.
— Домой.
Цзян И подошел, помогая сбить сухие комья грязи с ее колен и плеч, и молча кивнул.
На полпути солнце окончательно тонуло за хребтами. Уличных фонарей в деревне не водилось, ровная тьма мгновенно затопила дорогу, а захватить из дома фонарик они не додумались. Спасали лишь редкие тусклые огоньки, теплившиеся в окнах дальних хат.
— Отца не стало, теперь придется терпеть чужой угол, — глухо причитала мать, шагая впереди. — Дядя твой — человек тяжелый, но идти нам больше некуда. Выплаты со стройки — слёзы одни. Так что держись, И-гэ. Ты у меня старший сын. Защита и опора для младших. Отца нет, значит, ты за мужика в доме. Помогай мне, угождай дяде, держи язык за зубами. Будешь ласковым — и нас не прогонят. Ты же старший.
— Угу, — отозвался Цзян И.
* * *
Жизнь в прихлебателях сладостью не отличалась.
За ужином четверо уселись вокруг некрашеного деревянного стола. Тусклая лампочка под потолком светила исправно, но тяжелое, липкое молчание за столом давило на уши. К нему примешивался сивушный перегар.
Цзян И вдруг подумал, что убогая городская коммуналка была не самым худшим местом на земле.
Он исподлобья глянул на дядю. Цзян Шэнго, перекосив рот, влил в себя очередную порцию дешёвого пойла. Две мутные капли стекали по его подбородку прямо в миску с жидкой рисовой кашей. У Цзян И окончательно пропал аппетит.
За столом снова воцарилась тишина.
Цзян Шэнго опрокинул в горло остатки из бутылки и прохрипел:
— Водка кончилась.
Звякнуло стекло — он глухо качнул пустую посудину.
Шэнго косо впился взглядом в Ли Гуйлань. Та мгновенно всё поняла. Глаза ее забегали, она суетливо заулыбалась:
— Ничего, с компенсации еще немного осталось. И-гэ, сходи завтра, купи дяде беленькой.
Цзян И молча посмотрел на дядю и кивнул:
— Где тут продают?
Шэнго хмыкнул:
— В лавке на северной стороне. Старуха Чжоу держит, у нее водки завались.
— Хорошо, завтра схожу.
Однако на следующий день младший брат Цзян Лаосань разболелся — видать, сказалась тяжелая дорога. Посередь ночи у ребенка поднялся жар. Едва рассвело, Цзян И потащил малыша в местный фельдшерский пункт. Там мальчику поставили укол и продержали под капельницей до самого вечера. Только к закату Цзян И принес брата домой.
Ли Гуйлань, суетившаяся по хозяйству, тут же забрала ребенка, сунула Цзян И в руку несколько мятых бумажек и выгнала на улицу — за водкой.
Цзян И снова шагал по пыльной дороге.
Закат опять тлел в ущелье между сопками. Глядя на эти бесконечные горные гряды, мальчик думал, что жизнь его окончательно катится под откос.
Вдруг до его уха донесся взрыв злобного детского смеха:
— Немой!
— Держи немого! Сюда все, скорее!
— Немой опять из норы вылез! Ха-ха-ха!
В следующий миг Цзян И ощутил сильный удар в плечо. Он охнул, сделав пару вынужденных шагов вперед, и едва удержался на ногах.
Мимо него промчалась ватага деревенских мальчишек, вооруженных комьями сухой грязи.
— Чо, матка опять за дверь выставила?! Ты ж даже перднуть в ответ не можешь!
Звонкий детская брань разрезала вечерний воздух.
Неподалеку, затянув кольцо у самого забора, сопляки швыряли комья земли в угол, выкрикивая ругательства. Цзян И присмотрелся: в грязи, сжавшись в комок, сидел ребенок, прикрывая голову руками.
— Забирай у него деньги! На стеклянные шарики хватит!
Орава с визгом кинулась разрывать на нем одежду.
У Цзян И в груди вспыхнула ярость:
— Вы что вытворяете?!
Он рванулся вперед и стал расталкивать сопляков, отбрасывая их одного за другим.
В углу, под защитой стены, корчился маленький мальчик — совсем худенький, хрупкий, сплошь покрытый грязевыми разводами. Одной рукой он судорожно вцепился в застиранную рубашонку, другой закрывал лицо. Его грудь тяжело, прерывисто вздымалась. На тонких предплечьях темнели свежие кровоподтеки.
Ощутив, что град ударов прекратился, ребенок чуть опустил ладонь.
На Цзян И воззрился один-единственный темный, как агат, глаз — полный дикого ужаса, слез и дрожащего моления.
У Цзян И перехватило дыхание.
Гнев закипел с новой силой. Заслонив собой мальчишку, он рявкнул на шпану:
— Совсем совесть потеряли?! Семеро на одного?! Ещё и деньги грабите! Вас родители чему учат?!
— А тебе-то какое дело, чурбан?! — огрызнулся толстый малец в центре. — Ты вообще кто такой?! Не лезь не в свое дело!
— Ты как со старшими разговариваешь?! — Цзян И засучил рукава.
— А вот так и разговариваю! У глухонемого матка с тятькой уроды, а ты ему в папаши набиваешься?!
— Чего-во?! — Цзян И от возмущения аж воздух заглотил. — Ну держись, паскуда...
— Ватага, у меня! — перебил его щуплый пацан с крысиной мордочкой. Он победоносно размахивал кучкой мятых медяков и мелочи. — Я сдернул!
Глаза у сопляков азартно блеснули, толпа зашлась победным визгом.
Цзян И обомлел. Мальчик за его спиной лихорадочно похлопал себя по карманам, и его лицо мгновенно побледнело.
Это были его деньги!
Цзян И рванулся отбирать добычу. Заметив это, пацаны принялись осыпать его комьями сухой глины.
Цзян И не успел увернуться — пара комьев угодила прямо в лицо. Он отплевался, отряхиваясь, словно вынырнувший из воды пес. Пока он вытирал глаза, сопляки с хохотом бросились рассыпную.
Злость окончательно затуманила разум. Цзян И рявкнул «Жди здесь!» оставшемуся мальчику и кинулся в погоню.
— Стоять, твари!
Гогот шпаны стал только громче. Цзян И мчался не чуя ног и наконец зажал мелких на краю раскисшей канавы. Поймав одного, он от души влепил ему пару горячих лещей по заднице, а остальных разбросал пинками.
Но деревенские сопляки сдаваться не собирались — они отбивались ногами, кусались и царапались. На счастье Цзян И, в свои двенадцать лет он вымахал под метр сорок, так что орава десятилеток не могла с ним сладить.
Он сбил их в кучу прямо в грязь.
— Деньги вернули, живо... кха!
Кто-то из канавы зачерпнул жижи и швырнул Цзян И прямо в физиономию. Грязь влепилась в щеку, и шпана снова зашлась в глумливом хохоте.
Цзян И вытер лицо рукавом. Он набрал полную грудь воздуха и выдал такой рев, что у сосен на пригорке затрепетали иголки:
— ДЕНЬГИ ВЕРНИТЕ! Вам их родители давали, паскуды?! Чужое цапать удумали?! Смотрите, гроза ударит — всех перебьет!
— Бе-е-е! — Щуплый высунул язык и состряпал козью морду. — Тебе-то что?! У глухого черта грех не забрать!
— Его дома все равно лупят!
— Точно! — Ватага загремела со смеху. — Кому он нужен, глухонемой?! Родки от него сами тащатся!
— Чего ты за него впрягаешься, дурак?!
— Немой — значит сам виноват!
— Поделом глухому!
Они корчили рожи, виляли задами и скандировали наперебой:
— Поделом глухому! Поделом глухому!
Цзян И внезапно замолк.
На мгновение в его ушах наяву прозвучал въедливый голос матери:
«Ты же старший. Старший должен помогать матери. Старший должен уступать. Ты же старший. Я рожала тебя, чтобы хоть с кем-то не знать забот. И-гэ, ты старший... Старший...»
— Ха-ха-ха-ха!
Детский смех резал уши.
Цзян И сжал кулаки и прыгнул прямо в жидкую грязь.
Брызги взлетели выше человеческого роста. Сопляки завизжали, но Цзян И уже сгреב за шкирку их атамана — того самого толстяка.
Влепил ему размашистую затрещину. Толстяк с маху плюхнулся задницей в жижу.
Наступила тишина.
Мальчишки оцепенели. Врезав толстяку, Цзян И выглядел настолько жутко, что хваленый атаман выждал паузу в полсекунды и завел отчаянный, дурной рев.
Цзян И перевел ледяной взгляд на щуплого, удерживавшего деньги:
— Отдай. Или я из тебя инвалида сделаю.
Деревенские переглянулись. Спесь с них сдуло в мгновение ока. Щуплый, дрожа всем телом, протянул мятые, перемазанные в грязи бумажки.
Цзян И вырвал деньги из его пальцев, сунул в карман и... влепил щуплому такую же звонкую оплеуху.
Тот тоже шмякнулся в грязь и затянул вой вслед за атаманом.
— Еще хоть раз кто-то из вас к нему подойдет, — четко, разделяя слова, проговорил Цзян И, — я вам ноги переломаю. В инвалидные коляски усядетесь.
Шпана даже дышать боялась.
Цзян И вылез из канавы на сухую дорогу и, не оборачиваясь, пошагал обратно.
От заката осталась лишь тонкая багровая полоска, когда Цзян И, весь в грязи, вернулся к тому месту, где напали на немого. В наступающих сумерках он увидел маленькую фигурку. Ребенок всё так же стоял у забора, дожидаясь его.
Цзян И прибавил шагу и еще издали замахал рукой:
— Эй-й!
Мальчик обернулся. Заметив, в каком виде возвращается его заступник, он удивленно округлил глаза.
Цзян И подбежал ближе и наконец смог разглядеть маленького немого. Черные волосы спускались ему почти до самых плеч. Личико, хоть и измазанное сажей и грязью, поражало тонкой, изящной лепкой. Большие миндалевидные глаза покраснели, уголки изломленных бровей печально опустились, отчего всё его существо казалось невыразимо трогательным и беззащитным.
Глядя на это личико, Цзян И вспомнил тот дикий, полный ужаса взгляд, вспомнил жестокие слова сопляков — и сердце его сжала жалость.
Цзян И схватил ручонку мальчика и вложил в нее кучку влажных, мятых бумажек. Почесав затылок, он широко улыбнулся:
— Пришлось повозиться, но всё отнял! Не боись, я этим гаденышам так навешал — навек запомнят!
Немой ничего не ответил — да и не мог. Он просто ошеломленно смотрел на Цзян И.
Заметив его ступор, Цзян И сбавил тон, похлопал себя по груди и смущенно произнес:
— А, ты же меня не знаешь! Я только вчера с матерью приехал. Мы в восточном конце деревушки живем, у самого спуска. Знаешь там большой дом? Это усадьба Цзянов! Цзян Шэнго — мой дядя. Мать привезла нас с младшими к нему жить. А зовут меня Цзян И!
Тьма окончательно вступила в свои права, и черты лица мальчика скрылись в ночной тени.
Перед самым наступлением темноты Цзян И успел заметить у него в руках пустую стеклянную бутылку.
— Ты за [соевым соусом] ходил?
Ответа не последовало. Наверное, тот кивнул, но в темноте ничего не было видно.
— Темно-то как, хоть глаз выколи, — пробормотал Цзян И. — Если надо за соусом — держись за меня.
Спустя мгновение его ладони касалось что-то прохладное.
Прикосновение тут же исчезло — маленькая ручка лишь осторожно тронула его пальцы и испуганно отдернулась.
Это выглядело настолько трогательно, что Цзян И не удержался от смешка:
— Раз уж обоим надо в лавку, пойдем вместе. Мне дяде водки купить приказано, без нее домой не пустят. Я знал, что стемнеет, и фонарик из дома прихватил. Без света тут ногу сломаешь, к тому же я дорогу толком не знаю... Вот и покажешь мне путь.
Он залез в наплечную сумку и вытащил электрический фонарик. Щелкнул тумблером — яркий луч разрезал ночную тьму.
Цзян И обернулся и тепло улыбнулся:
— Пошли?
Немой кивнул. В рассеянном свете фонаря его грязное личико показалось совсем мягким.
Цзян И сам взял его за руку:
— Веди, проводник.
Мальчик снова кивнул и потянул его за собой.
Через пару минут они добрались до лавки. Возле нее горел единственный яркий фонарь, вырывая из безмолвной ночи старое кирпичное здание.
Сельская лавка семидесятых годов выглядела крайне колоритно. В краснокирпичную стену было вделано большое окно с облупившейся зеленой краской, а на помутневших стеклах из желтой липкой ленты были выложены слова: «Табак и Водка», а ниже — «Бакалея». Нижняя створка была приподнята, а подоконник заставлен всякой всячиной.
Там стояла большая пластиковая банка с квадратными кубиками жевательной резинки, рядом возвышались пирамидки молочного напитка, а дальше ровными рядами ютились бутылки с водой и приправами. Сквозь стекло виднелись прилавки, забитые товаром, и стены, оклеенные старыми цветными плакатами.
Маленький немой подвел его к самому входу. За стеклянным витринным столом, заставленным сигаретными пачками, сидела пожилая женщина.
Увидев двух чумазых замарашек, старуха от неожиданности аж подпрыгнула:
— Мать пресвятая!
Она приложила руку к груди, смерила Цзян И подозрительным взглядом — незнакомый. Затем перевела взор на немого:
— Немой, тебя опять эти обалдуи зажали?
Мальчик глухо кивнул, выложил на стеклянную витрину пустую бутылку и две мятые, измазанные в грязи купюры.
Старуха Чжоу вздохнула, сокрушенно качая головой, но деньги гнушаться не стала. Разгладила бумажки, пересчитала, сунула в ящичек и поднялась с места. Забрав бутылку, она отправилась наливать соус, непрерывно ворча под нос:
— Вот ведь оглоеды растет, а родителям хоть бы хны — знай себе в карты режутся да папиросы смолят. Сыновья в бандитов превращаются, а они еще и гордятся. Будто если с пипкой родился — так сразу наследным принцем станет. Дрянь, а не мужики вырастут. Да и матка твоя хороша: знает же, что тебя постоянно обижают, и все равно со двора выгоняет. У старика Вэня ноги отсохли, что ли? И младший ведь есть — пусть бы младшего посылала...
Пока старуха ругалась, соус был налит. Она вынесла бутылку, отсчитала несколько монет сдачи и сунула ребенку:
— Держи. Соус и сдача.
Мальчик прижал бутылку к груди, уткнувшись носом в воротник, и промолчал.
Старуха повернулась к Цзян И:
— Тебе чего, парень?
— Беленькой, — ответил Цзян И. — Цзян Шэнго какую пьет, есть такая?
— Есть, — кивнула старуха. — А-а, вспомнила! Бабы трепали, будто к Шэнго сноха из города приехала с выводком. Ты ее пацан?
— Ага, — Цзян И ухмыльнулся. — Ну у вас и скорость... Мама только вчера приехала.
— Деревня-то с гулькин нос, тут любая новость за два часа все дворы оболетит, — пожевала губами старуха, доставая бутыль. — Разливную или в бутылке?
— Разливную. На два мао.
Цены в те времена стояли смешные — на два мао можно было взять целый цзинь хорошей водки.
— Эка Шэнго закладывает, — проворчала старуха, наливая прозрачную жидкость. — Два мао на стол клади.
— Готово.
Забрав покупки, Цзян И посветил фонариком и вызвался проводить мальчишку.
— Ночь выкатилась — хоть глаз выколи, да и фонарей нет. Давай провожу.
Мальчик кивнул.
Дом немого ютился на самом северном краю деревни. Цзян И долго петлял за ним по темным переулкам, пока они не уперлись в зеленую железную калитку, на которой висели яркие лубочные изображения Духов-Вратарей. В глубине двора теплился теплый желтый свет окна, и доносилось бульканье закипающей рисовой каши.
У самого порога мальчик обернулся и сделал несколько быстрых жестов руками.
Цзян И ничего не понял и лишь хлопал глазами. Видя это, немой досадно докусил губу, дважды низко поклонился и снизу вверх посмотрел ему прямо в глаза.
До Цзян И наконец дошло:
— Спасибо говоришь?
В глазах мальчишки вспыхнула радость. Он крепче прижал бутылку с соусом и истово закивал.
— Да ладно тебе, — улыбнулся Цзян И. — Иди давай.
Мальчик снова кивнул, сделал еще пару непонятных жестов, после чего толкнул железную калитку и скрылся во дворе.
Цзян И тоже направился к дому.
Едва он переступил порог, Ли Гуйлань принялась сурово выговаривать ему за задержку:
— Где тебя черти носили?! Дядя уже за стол сел, а запить нечем! Что за нерассторопность такой?!.. Пресвятые угодники, ты где так извазюкался?!
Цзян И поставил кувшин с водкой и небрежно бросил:
— На улице шпана мелкого обижала. Впрягся.
— Шпана? — Цзян Шэнго прищурился, отпивая чай. — Не глухого ли сопляка лупили?
Цзян И обомлел:
— Знаете его?
— Как не знать. Это старика Вэня выродок. В нашей деревне один такой — забитый да немой, кого только ленивый не пинает.
Цзян И переспросил:
— Старика Вэня?
Видя, что сын застыл на пороге, Ли Гуйлань подошла, забрала водку и велела немедленно скинуть грязную куртку. Цзян И бросил ее на старый диван.
Гуйлань перелила водку в графинчик и налила Шэнго стопку.
— А этот старик Вэнь... он кто такой?
— Да такой же хлебороб, — Шэнго опрокинул стопку и причмокнул. — У него двоих народилось. Старший — вот этот глухонемой урод, а младший нормальный, уже в начальную школу ходит. Немного, понятно, учить не стали.
Шэнго перевел взгляд на племянника:
— Ты к нему не лезь. Этого замухрышку в деревне любой пнуть норовит, твое добро боком выйдет. Родители его сами за человека не считают, день-деньской колошматят да ругают, вот и остальные не церемонятся. Находились, конечно, жалостливые... Да толку-то? Жалеют один раз, а лупят каждый день.
Цзян И тихо спросил:
— А за что родители-то его так?
Шэнго хмыкнул:
— Ну ты даешь! Народился немой урод — кому радость? Старик Вэнь как узнал, что пацан бессловесный, с катушек съехал — об пол его со всей дури швырнул! Да вишь, живучая тварь, не сдох. Матка его тоже визжала, мол, за какие грехи ей такое наказание. Поносить-то поносила, а все ж выходила. Потом Вэнь совсем озверел: когда пацану полгода стукнуло, упер его на станцию в уездный город и на перроне бросил. Матка проснулась — ребенка нет! Психанула, помчалась на вокзал и назад приволокла. И ведь надо же — сколько сидел там, а ни нищие не сперли, ни калеки не утащили. Живучий, паскуда.
— Кабы девка была — так и бросили бы, — вставила Ли Гуйлань, подливая деверю водки. — А тут всё ж мужик, хоть и немой. Жалость взяла, вот и кормят сквозь брань.
Цзян Шэнго выпил вторую, пожевал губами, смакуя дешёвый спирт, и снова причмокнул:
— Слышь, И-гэ, завтра еще парочку пива принеси.
— Угу, — откликнулся Цзян И и вдруг, сам не зная зачем, спросил: — А как его зовут-то? Маленького этого?
Шэнго ненадолго задумался:
— Да бес его знает... В деревне все «немой» да «глухой» кличут. Имя-то у него вроде есть, да только никто его отродясь по имени не звал.
Цзян И ничего не ответил.