Шэнь И обнимал его со спины и тихо плакал.
Ткань на плече Вэнь Мо быстро пропитывалась влажным теплом. Объятия Шэнь И становились всё крепче, словно он пытался прижать юношу к себе всей своей силой.
Давно Вэнь Мо не чувствовал ничего подобного. И хотя совсем недавно, в Аду Ножниц, Шэнь И сжимал его в руках с той же отчаянной тоской, до той встречи их разделяли долгие сорок два года.
Шэнь И не жалел сил, отчего хрупкие кости Вэнь Мо отзывались тупой болью. Но тому это даже нравилось. Вэнь Мо казалось, что если Шэнь И надавит ещё сильнее и раздробит его в порошок, станет только лучше.
Его никогда никто не удерживал. Прежде, при жизни, в родном доме ему не доставалось ни тепла, ни уюта; когда же он умер и попал в преисподнюю, ему пришлось в одиночку нести службу у моста Найхэ.
Всю свою жизнь он прометался из стороны в сторону, подобно слепой мухе или одинокому перекати-поле. У него никогда не было настоящего дома. В детстве к нему относились как к обузе, из-за чего он не мог спать спокойно; после смерти Белый Учан отправил его в Ад Вырывания Языков, но и то место было лишь пристанищем, а не приютом.
Они с Цзян И могли бы построить свой дом, если бы Цзян И не сгорел в том страшном пожаре.
Вэнь Мо слишком долго мечтал о том, чтобы кто-то крепко схватил его за руку, сжал в объятиях и прижал к себе так, будто больше никогда не отпустит. Чтобы этот человек тихо сказал: «Всё позади. Теперь ты в безопасности, теперь всё будет хорошо».
Поэтому Вэнь Мо не вырывался и не протестовал. Он просто откинулся назад, полностью доверившись рукам Шэнь И.
В этих объятиях было так тепло. Вэнь Мо прикрыл глаза, и в его памяти, будто вспышки света, стали проноситься воспоминания из прошлого. Каждый образ, каждая деталь — всё было связано с Цзян И.
Шэнь И упёрся лбом в его плечо и долго не мог успокоиться. Вэнь Мо не совсем понимал природу этих слёз: шрамы на его спине остались ещё с тех времён, когда он был жив, и Цзян И уже видел их раньше.
Зачем же снова так изводить себя?
Вэнь Мо тихо вздохнул. Находясь в этих плотных, едва не лишающих дыхания объятиях, он уставился в потолок VIP-палаты, где ярко горела белая люминесцентная лампа.
Лишь спустя долгое время всхлипы Шэнь И утихли. Но даже успокоившись, он не разомкнул рук.
Вэнь Мо терпеливо ждал. Прошло ещё какое-то время, прежде чем Шэнь И неожиданно увлёк его за собой на кровать, потянул руку к изголовью и нажал на выключатель. Верхний свет тут же погас.
Вэнь Мо застыл в полном замешательстве. В наступившей темноте он обернулся и слегка потянул Шэнь И за рукав, выражая своё недоумение.
— Я хочу обнять тебя и уснуть, — проговорил Шэнь И с гнусавыми, по-детски обиженными интонациями. — Можно я так полежу всю ночь?
"..."
Вэнь Мо не смог ему отказать и лишь слегка кивнул.
За его затылком раздался тихий, сдавленный смешок. Звук прозвучал у самого уха, и кончики ушей Вэнь Мо мгновенно вспыхнули густым румянцем.
* * *
Шэнь И уснул очень быстро.
Он уткнулся носом в спину Вэнь Мо, и вскоре сзади раздалось мерное, спокойное дыхание. Вэнь Мо понял, что тот погрузился в глубокий сон.
Минут через тридцать Вэнь Мо приподнял голову и посмотрел на капельницу — раствор в флаконе почти закончился.
Осторожно высвободив руку из крепких объятий Шэнь И, он нащупал на стене у изголовья кнопку вызова медсестры. Вскоре дверь VIP-палаты тихо отворилась.
Вошедшая дежурная замерла на пороге. Постояв полминуты в замешательстве, она издала недоумённое:
— Э-э?..
Вэнь Мо на мгновение опешил, не сразу сообразив, что её так смутило.
Лишь секунду спустя до него дошло: в палате царила непроглядная тьма, единственный живой пациент крепко спал, а сам Вэнь Мо был призраком, недоступным взору обычных людей. В глазах медсестры комната была абсолютно пуста — так кто же тогда нажал на кнопку?
«Простите...» — мысленно извинился перед ней Вэнь Мо.
— Чертовщина какая-то... — пробормотала медсестра, но всё же шагнула внутрь, проявив стойкость истинного приверженца материализма.
Она включила приглушённый ночник у кровати.
Тёплый жёлтый свет мягко разгнал тьму, не потревожив сон больного.
Подойдя к койке, медсестра ловко извлекла иглу из вены Шэнь И и прижала место прокола ватным тампоном. Через пару минут, убедившись, что на тыльной стороне ладони осталась лишь крошечная алая точка, она собрала пустые флаконы, выключила ночник и тихо вышла.
Дверь палаты закрылась.
Шэнь И издал неопределённый звук и уткнулся носом глубоко между лопаток Вэнь Мо. Во сне он досадно заворчал, словно недовольный тем, что его потревожили.
Его горячее дыхание коснулось ледяной кожи умершего юноши.
В абсолютной темноте Вэнь Мо неподвижно лежал с открытыми глазами. Он давно был мёртв, а потому совершенно не испытывал потребности во сне.
Слегка повернув голову, он посмотрел на спящего Шэнь И.
«Интересно, вернётся ли к нему память?»
Вспомнив методы работы подземного царства, Вэнь Мо пришёл к выводу, что это неизбежно.
На душу накатила волна сложных, противоречивых чувств. Он и сам не знал, хочет ли он, чтобы Шэнь И всё вспомнил, или предпочитает оставить прошлое в тени.
Обернувшись назад, Вэнь Мо тихо уткнулся лицом в подушку.
Ночь вступала в свои права.
Суматоха на пятом этаже всё ещё не улеглась, и на посту медсестёр кипела работа. Каким бы странным происшествиям ни подвергалась больница, дежурные обязаны оставаться на местах в любой час ночи.
Это было медицинское учреждение. И если потребуется, кто-то должен вступить в схватку со смертью за человеческую жизнь.
Даже если рухнут небеса, больница продолжит свою работу.
В ночной тишине у поста стало тихо.
На стене над стойкой дежурной горели алые цифры электронных часов:
23:59.
Для большинства людей это время ничего не значило.
В том числе и для Шэнь И, который в этот момент крепко спал, обнимая Вэнь Мо.
Спал он всегда невероятно беспробудно. Даже укол иглы, когда медсестра вынимала капельницу, не смог его разбудить — в его сновидении это отразилось лишь лёгкой оговоркой. Он пару раз пожевал губами, прижал к себе Вэнь Мо ещё сильнее и продолжил видеть сны.
Ему снилось нечто странное, не совсем логичное, но вполне обыденное.
Будто бы он сидел на лекции по основам анимации, но преподаватель внезапно заговорил о восемнадцати уровнях преисподней. Он увлечённо рассказывал, что, согласно современным представлениям, Ад Вырывания Языков считается первым из восемнадцати великих адов, но на самом деле они не имеют четкой иерархии — каждый представляет собой отдельное обиталище, где грехи караются не по их масштабу, а по степени тяжести...
Шэнь И слушал всё это с тяжёлой головой, подперев лбом ладонь и пытаясь уложить информацию в голове.
Во сне сознание всегда работает смутно. Поэтому, когда студент с передней парты резко обернулся к нему, Шэнь И далеко не сразу узнал в нём белобрысого парня, который недавно проверял билеты на входе в комнатах страха.
— Который час? — вдруг спросил белобрысый.
Шэнь И, не задумываясь, вскинул взгляд на часы, висевшие над доской за спиной преподавателя.
— Двенадцать, — ответил он.
— Нет, — с улыбкой возразил белобрысый. — До полуночи ещё десять секунд.
—?
Шэнь И заломил брови и тупо переспросил:
— А есть разница?
Белобрысый не ответил. Лишь мягко улыбнулся и произнёс:
— Желаю тебе вернуться невредимым.
Наяву.
На электронном табло над постом медсестёр вспыхнули алые цифры:
202X / 06 / 09 / 00:00.
Во сне.
Минутная стрелка на настенных часах над черной доской вздрогнула и качнулась назад на одно деление.
А затем с ускорением пошла в обратную сторону.
Одна минута, две, семь, восемь, двадцать, тридцать... Стрелки неумолимо отматывали время назад.
Вслед за ними обратным ходом задвигались и люди. Сидящие студенты поднялись и задом наперёд вышли из аудитории, преподаватель подхватил конспекты с ноутбуком и так же спиной вперёд покинул класс. Белобрысый с передней парты растворился в воздухе, а за окном быстро сгустились сумерки.
Солнце заходило на востоке, уступая место луне; день и ночь сменяли друг друга в стремительном хороводе.
Стрелки вращались всё быстрее и быстрее, так что у Шэнь И запестрило в глазах. За секунды перед ним пролетели года: одежда людей менялась с летней на зимнюю, современные фасоны уступали место моде конца прошлого века.
Письменные столы становились всё скромнее, пока учебные классы и вовсе не исчезли, уступив место строителям столетней давности, суетившимся на пустыре. Время мчалось с оглушительной скоростью, образы мелькали, сливаясь в сплошной калейдоскоп, в ушах гудел неразборчивый шум человеческих голосов, листы учебников разлетались во все стороны, школа превращалась в заводской цех, а чей-то громкий смех перекрывал гул...
Бум.
Раздался тяжёлый, глухой удар колокола.
Окружающий мир мгновенно замёрз, и хаос улёгся.
Обрывки белой бумаги, кружившие в воздухе, разорвались на мелкие частицы и тихо посыпались вниз.
Из глубины пространства донеслись унылые, протяжные звуки ритуальной музыки — заиграли погребальные сонаты.
Шэнь И с трудом моргнул, разгоняя головокружение, и присмотрелся. Падающие хлопья оказались не обрывками тетрадных листов, а белыми ритуальными бумажными деньгами для покойников.
Пейзаж вокруг изменился. Под этим ритуальным снегопадом он стоял на коленях на сырой земле перед простым деревянным гробом.
На стене над гробом висел чёрно-белый траурный портрет. С фотографии смотрел пожилой мужчина с коротким ёжиком седеющих волос. У него были опущенные уголки глаз и глубокие морщины на лбу. Даже на монохромном снимке читалась тяжесть многолетнего физического труда: смуглая, выжженная солнцем кожа напоминала потемневшую кору старого дерева.
Эти черты лица имели разительное, процентов на восемьдесят, сходство с самим Шэнь И. На мгновение он застыл в оцепенении.
Сбоку донеслись тихие всхлипывания. Шэнь И обернулся: позади него собралась толпа. Они находились во дворе скромного деревенского дома, где собралось множество людей в тёмных одеждах.
Присутствующие перешёптывались.
Шэнь И повернул голову в другую сторону. Рядом с ним на корточках сидела женщина в чёрном и горько плакала, уткнувшись лицом в ладони. Скорбь её была настолько глубока, что плечи судорожно вздрагивали.
В груди Шэнь И от вида этой женщины вспыхнуло странное, давящее чувство.
— Говорят, на стройке с высоты сорвался, — тихо произнёс кто-то в толпе за спиной. — Насмерть. Мозги по всему бетону разбрызгало.
— На стройке? Так им же выплатить должны хорошую компенсацию?
— Да какое там!
Услышав это, одна из деревенских старух досадно махнула рукой. Она понизила голос, но её слова всё равно чётко долетели до ушей Шэнь И:
— На стройке же тысячу раз предупреждают: соблюдайте технику безопасности! Старик Цзян сам посчитал, что это лишняя волокита, не надел каску и страховочный пояс не закрепил. Оступился — и вниз.
— Закрепил бы ремень, надел каску — остался бы жив.
— Мой старик сказывает, прораб заявил, что Цзян сам виноват. Ничего они толком не выплатили...
— Ох, пресвятые угодники... А как же Гуйлань-то теперь? — охнула другая старуха. — Трое детей на руках! Ей, одинокой женщине, теперь самой на жизнь зарабатывать, на людях спину гнуть?
— Кто знает, как оно повернётся...
На этом разговор прервался: старухи заметили, что Шэнь И пристально смотрит на них.
Они тут же прикусили языки и, смущённо отвернувшись, поспешили затеряться в толпе.
Шэнь И отвернулся. Услышанное вызвало у него глухую волну раздражения. «А почему, собственно, женщина не может работать?» — пронеслось у него в голове. Неужели для того, чтобы зарабатывать на хлеб, обязательно нужно иметь мужское достоинство?
Мысль звучала грубо, но отражала его искреннее возмущение.
Шэнь И снова перевёл взгляд на траурный портрет. Смуглый мужчина на снимке поджал губы с печальным, обречённым выражением, будто хотел сказать ещё очень многое, но уже не мог вымолвить ни слова.
Женщина под боком продолжала стенать.
И тут в его сознание хлынул поток чужих воспоминаний.
Шэнь И — нет, Цзян И — всё вспомнил.
Женщину рядом зовут Ли Гуйлань, она его мать.
Мужчина на снимке — Цзян Цзяньцзюнь, его отец.
В семье трое детей, и Цзян И — старший, ему только-только исполнилось двенадцать.
Его младшей сестре восемь, а самый младший брат ещё даже не научился ходить.
Ли Гуйлань подрабатывала раскладчицей в небольшом продуктовом магазине, а Цзян Цзяньцзюнь вкалывал на стройке, подрабатывая ночами везде, где удавалось найти лишний грош. На эти скудные заработки они кое-как кормили троих детей, юпясь в крошечной комнатке ветхой барачной многоэтажки.
И вот старик Цзян умер. Несколько дней назад прямо на объекте. По собственной глупости: не закрепил страховочный трос на высотных работах, работал без каски, поскользнулся и полетел вниз.
Сегодня проходили его похороны.
Опора семьи рухнула, и Ли Гуйлань кричала от горя, не жалея голосовых связок.
Цзян И сидел подле неё, уставившись на чёрно-белый портрет, но не пролил ни единой слезинки.
В его душе царило полное, ледяное оцепенение.
* * *
Солнце сменилось луной. Цзян И, облачённый в траурные одежды, просидел у гроба всю ночь.
С рассветом он снял с себя ночные траурные ризы.
Гроб старика Цзяня вынесли во двор. Несколько крепких мужчин лопата за лопатой засыпали яму землёй и установили скромное надгробие.
Цзян И молча наблюдал, как его отец окончательно превращается в горстку праха под толщей грунта.
* * *
Проводив отца в последний путь, Цзян И вместе с Ли Гуйлань вернулся в барачный дом. Здание представляло собой унылую четырёхэтажку типовой постройки с длинными сквозными коридорами, из-за чего в народе такие дома прозвали «трубами».
Вдоль длинного прохода ютилось не менее трёх десятков крошечных комнат, где люди сидели вплотную друг к другу, словно муравьи в муравейнике.
Поднимаясь на второй этаж, маленький Цзян И несколько раз прижимался к стене, чтобы разминуться со спешащими на смену жильцами. В коридоре не было окон, и в воздухе стоял стойкий густой замес из дешёвого стирального порошка и зловония общественного туалета.
Вставив ключ в ржавую замочную скважину, мать дважды повернула его. Замок поддался с сухим щелчком.
Ли Гуйлань толкнула скрипучую дверь и дернула за шнурок выключателя. Тусклая лампочка под потолком пару раз мигнула и загорелась.
На улице уже рассветало, но в коридорах барака царил полумрак. Их комната выходила на северную сторону, поэтому без искусственного света обойтись было невозможно.
В мутном жёлтом свете Ли Гуйлань переступила порог. Цзян И вошёл следом, прихлопнул дверь и накинул засов.
Взгляд его упал на настенный отрывной календарь, от которого осталась едва ли половина.
12 сентября 1974 года.
Цзян И прошёл внутрь с совершенно безучастным лицом.
— Брат.
Цзян И обернулся. Жильё состояло всего из двух тесных смежных комнат. Из внутренней комнатки, потирая глаза и зевая, вышла девочка в ярком, явно дешёвом синтетическом платье в красный цветочек.
— Уже светло, почему вы так поздно? — пролепетала она, протирая глаза. — А где папа? Почему он опять не пришёл?
Это была Цзян Юй, младшая сестра Цзян И, второй ребёнок в семье.
Дети ещё не знали, что отца больше нет.
Цзян И слегка прищурился, изображая мягкую улыбку, подступил к ней и проговорил:
— Отец с самого утра снова ушёл на смену.
— Но почему он не приходил ночевать? — не унималась Цзян Юй. — Раньше он тоже всё время работал на стройке, но каждый вечер возвращался домой! Что случилось? Почему его не было два дня?
— Обрезок сдают, у них сдача объекта, отец страшно занят, — легко подхватил Цзян И, без тени смущения плетя небылицы. Он протянул руку и взъерошил растрёпанные, похожие на птичье гнездо волосы сестры. — Стройку приметил один очень богатый начальник. Как только сдадут работу, отец отправится с ним в другой город на новый объект. Начальник платит огромные деньги! Если поедем с ним, сможем каждый день есть булочки с мясом. Папа быстро собрал вещи и сел в машину — такие боссы ждать не любят.
— Правда? — Глаза Цзян Юй вспыхнули радостным блеском. — Мы правда будем каждый день есть мясные булочки?
— Ну конечно. Такая удача не каждый день выпадает. Упустишь — локти кусать будешь. Вот папа и спешил, даже домой заскочить не успел, — спокойно продолжал Цзян И. — Как приедет на место и обустроится, сразу пришлёт нам письмо. Так что ты не капризничай и не плачь, отец поехал ради нас деньги зарабатывать.
Цзян Юй расплылась в довольной улыбке:
— Ладно! Обещаю не капризничать!.. Мама, а почему у тебя глаза такие красные?
Девочка вытянула шею, пытаясь разглядеть Ли Гуйлань за спиной брата.
У той всё ещё блестели слёзы. Услышав вопрос дочери, она торопливо вытерла глаза тыльной стороной ладони и выдавила горькую ухмылку:
— Ничего, доченька... Просто мама... когда провожала вашего папу, очень расстроилась.
— Правда?
В силу малолетства Цзян Юй ничего не заподозрила. Она весело защебетала:
— Не грусти, мамочка! Папа просто поехал работать. Он заработает кучу денег и купит тебе вкусных булочек с мясом!
Ли Гуйлань крепко сжала губы и лишь кивнула.
В этот момент из глубины второй комнаты донёсся громкий младенческий плач.
— Ой, я слишком громко кричала и разбудила братика, — пробормотала Цзян Юй. — Пойду укачаю его. Брат, там со вчерашнего дня осталась полкастрюли жидкой рисовой каши, подлей воды да разогрей.
— Хорошо.
Цзян Юй убежала во внутреннюю комнату успокаивать младшего брата Цзян Лаосаня, которому не исполнилось и года.
Вскоре за тонкой перегородкой раздались её торопливые шаги и тихое потешное бормотание.
Младенческий крик постепенно утих. Цзян И оглянулся на мать. Ли Гуйлань, погружённая в свои мысли, снова тихо плакала. Вытерев лицо, она подошла к импровизированной кухонной плиточке, сняла крышку с кастрюли, заглянула внутрь, достала миску и подлила в остатки каши несколько черпаков воды, после чего зажгла горелку.
В кастрюле зачиркали пузыри, из спальни доносилось детское пение Цзян Юй, мурлыкавшей брату колыбельную. Звукоизоляция в барак-доме была отвратительной: за тонкой перегородкой соседи уже привычно начали выяснять отношения из-за какой-то мелочи.
— И за какого лешего я выскочила за такого алкаша?! — визжала женщина, судя по звуку, грохнув об пол миску. — Хоть бы ты на своей стройке копыта отбросил, я бы хоть страховку получила!
— Ах ты дрянь! Смерти моей желаешь?!
— Да будь ты в гробу, от тебя хоть польза в виде денег будет! Столько лет с тобой живу, троих сыновей тебе родила, а от тебя ни гроша не дождёшься!
— Деньги, деньги! Вам, бабам, только бабки и подавай!!
Звук бьющейся посуды нарастал с новой силой, отчего тусклая лампочка над головой Цзян И слегка качнулась.
* * *
Наступил полдень, солнце поднялось высоко.
Ли Гуйлань выключила свет. Пользуясь скудным дневным лучом, проникавшим через единственное узкое окошко, она сидела на краю кровати, разворачивая и снова сворачивая какие-то документы. Убедившись в содержимом бумаг, она убрала их в небольшой деревянный сундучок.
В крошечной спальне вплотную стояли одна большая кровать и две маленьких. Места не оставалось вовсе: если повернуться на бок, неизбежно задевал соседа.
Цзян И искренне не понимал: если семья жила в такой беспросветной нужде, зачем было плодить столько детей? Им и с двумя-то едва хватало на скудную еду, а мать упрямо родила ещё и третьего.
Цзян Юй убежала во двор играть с другими девчонками в мяч.
Младший — не пробывший на свете и года Цзян Лаосань — снова затянул плач. Ли Гуйлань со слезой в голосе окликнула Цзян И. Тот без лишних слов пошёл разводить дешёвое сухое молоко. Взбалтывая смесь на ходу, он вернулся в комнату, подхватил младенца на руки и сунул ему бутылочку.
Малыш мгновенно затих, прижался к брату и стал жадно сосать соску, время от времени довольное попискивая.
— Завтра мы уезжаем, — неожиданно произнесла Ли Гуйлань.
Цзян И, который в свои двенадцать лет уже полностью ощущал на себе тяготы старшего брата при покойном отце и непутёвой матери, от неожиданности замёрз:
— Что?
— Завтра уезжаем, — Ли Гуйлань вытерла нос тыльной стороной ладони. — Нечего нам больше делать в этой развалюхе.
«Вы же сами говорили, что это нормальное жильё, когда я жаловался, что не могу спать из-за шума», — мысленно огрызнулся Цзян И, но вслух спросил:
— А куда мы пойдём? Можешь не суетиться? Отец только умер, да и выплатили на стройке гроши. Давай пока останемся.
— Мы не просто так суетимся, — возразила Ли Гуйлань. — Мы поедем к твоему дяде.
— К дяде?
— У твоего отца был младший брат, — безучастно пояснила мать. — Живёт далеко. Отец после свадьбы всё время в делах был, дедушка с бабушкой давно померли, вот они и не виделись годами.
— Ты маленький был, когда мы ещё нормально жили, пару раз его видел на Новый год.
— Не помнишь? — добавила она. — Его зовут Цзян Шэнго. Он в город не поехал, так и остался в деревне землю пахать.
Цзян И совершенно этого не помнил.
Ли Гуйлань была его матерью и сразу поняла, о чём он думает.
Считав выражение его лица, она тяжело вздохнула:
— Ладно, не помнишь и бог с ним. Отца вашего не стало, мне одной троих поднимать — пуп развяжется. Да хоть на десять работ устроишься, троих ртов не прокормить.
— Лучше вернёмся в деревню, к дяде. Будем помогать по хозяйству, с голоду не помрём. Ты — единственная отцовская кровь, родной племянник, он тебя не обидит.
Цзян И спросил:
— А почему не к бабушке с дедушкой по твоей линии?
"..."
— Разве к маминым родственникам поехать не логичнее? — Цзян И привычным движением качнул младенца на руках и похлопал его по спине. — Почему именно к дяде?
Ли Гуйлань долго молчала.
— Твоя бабушка ко мне плохо относилась, — наконец выдавила она.
С этими словами она сгребла все бумаги и разом затолкнула их в деревянный ящичек, не разбирая, сложены они или нет.
Мятые листы вминались внутрь с хрустом, точно им перебивали кости и сворачивали шеи, насильно уминая в узкое пространство.
* * *
Весь следующий день ушёл на сбор вещей, а на третий Цзян И, обвешанный тюками и сумками, вместе с Ли Гуйлань отправился в путь.
У Ли Гуйлань в руках была лишь лёгкая сумочка, тогда как Цзян И тащил на спине огромный узел, по сумке в каждой руке, а на груди у него в тряпичной перевязи висел младший брат — продолжение рода Цзян.
Цзян Юй, не выдержав вида брата, взвалившего на себя весь этот тяжкий груз, подбежала и подхватила одну из самых тяжёлых сумок, иначе Цзян И просто не смог бы сдвинуться с места.
Увидев, что дочь взяла часть багажа, Ли Гуйлань обернулась.
Её брови сначала слегка разгладились, но тут же сошлись к переносью в суровой гримасе.
— Не смей помогать брату! — строго крикнула она на Цзян Юй. — Почтительность — это хорошо, но твой старший брат — будущая опора нашей семьи Цзян. Он должен привыкать защищать меня, тебя и младшенького. Будешь за него работать — он вырастет размазнёй. Почитать надо мать, а брат — мужчина, ему твоя помощь не нужна!
Цзян И не обронил ни слова. Лишь молча и холодно усмехнулся про себя, продолжая шагать к автобусу.
Цзян Юй тоже ничего не возразила и лишь послушно улыбнулась.
— Вещей слишком много, я просто чуть-чуть помогу брату, — тихо сказала она. — Мамочка, а почему ты заставила брата нести мелкого? У него же и так руки заняты.
— Старший обязан помогать матери, это его долг, — отрезала Ли Гуйлань. — Была бы ты старшей — несла бы точно так же.
Цзян Юй лишь тихо пробормотала «понятно» и больше не произнесла ни звука.