Стряпуха, судя по всему, отличалась ангельским терпением. Внутри котла время потеряло всякий счёт: связь с внешним миром отсутствовала, и Хэ Яню оставалось вычислять длительность своего заточения разве что по тоскливому сосанию под ложечкой да урчанию в сухом желудке.
Впрочем, беда заключалась вовсе не в голоде. С его запасом жирка продержаться день-другой без еды — пара пустяков, не похудеет. Главная мука кропоталась в другом: уж больно соблазнительно разило от сидящего рядом Цзян У аппетитной крольчатиной! Убивает ведь не само чревоугодие, а невыносимое искушение перед самым носом.
Хэ Янь то и дело косился на спутника краем глаза.
Цзян У тут же уловил этот взгляд. Решив, что парень заметил нечто важное, он склонился к нему ближе и тихо спросил:
— Что такое?
— Да так... — Хэ Янь с трудом сглотнул вставшую в горле слюну и отвёл глаза. — Ничего. Просто подумал, как хорошо было бы сейчас сжевать зажаренного на углях кролика.
«Зажаренного кролика?» — Цзян У лишь беспомощно вздохнул:
— Хорошо. Если выберемся отсюда, буду кормить тебя жареной крольчатиной хоть каждый день.
Вот только шансы вырваться стремглав стремились к нулю...
Цзян У совсем закрутился и напрочь забыл, что в его жилах течёт кровь Нефритового кролика. А значит, сам он... в каком-то смысле тоже годился на роль тушки.
Впрочем, его собственная девичья память вовсе не помешала кухарке по ту сторону чугуна сразу раскусить природу пленников. Видимо, у всех поваров имелось профессиональное чутьё на мясные породы. Хэ Янь, к примеру, в своей истинной сути являлся Золотым вороном. Стряпуха о таких легендарных тварях не слыхивала, но отыскала ближайший подобающий аналог — обыкновенную курицу, решив, что парень приходится ей близким сородичем.
Что же до Цзян У, то кухарка с самого начала прикинула: из этого молодца выйдет отменное рагу!
Зато, услышав про «зажаренного на углях кролика», старая повариха на мгновение опешила:
— Зажаренного на углях?.. Это как же?
Её глухой, бормочущий голос, проникнув сквозь стенки посудины, раскатился гулким эхом. Хэ Янь опешил: надо же, корчит из себя стряпуху, а простейшего запекания на углях не знает! Удивление удивлением, но презирать невежественную старуху он не стал.
— С какой стати я должен тебе объяснять? — с бурчанием отозвался он. — Настроения нет.
— Ты — всего лишь кусок мяса! Какая разница, есть у тебя настроение или нет? — В голосе кухарки послышалось искреннее замешательство. Прежде ни один ингредиент в её котле так дерзко себя не вёл. — Ты ведь обычная птица. Курица, и ничего больше.
Курица она и есть курица: разница лишь в том, пожарить её, потушить или запечь на вертеле. С каких это пор дичь смеет показывать характер?
Хэ Янь насупился ещё сильнее:
— Ты можешь перестать звать меня курицей?!
— Но ты и есть курица! Мой глаз не ошибается!
— Да не курица я, глухая твоя башка!
— Не тебе решать. Дичь права голоса не имеет.
— Да я тебя...
— Пусть даже он курица! — резко перебил парня мужской голос за спиной.
Хэ Янь в ошеломлении обернулся. Зависший в воздухе Цзян У выглядел мрачнее тучи. Он смерил невидимую собеседницу тяжёлым взором и отчеканил:
— Пусть он курица! И что с того?
Хэ Янь от такой «поддержки» аж позеленел.
«Цзян У, мати твою!»
Он вылупил на капитана глаза. Что за бред ты несёшь?! Зачем ты поддакиваешь этой старухе? Все мои старания убедить её — коту под хвост! Мы с тобой столько вместе пробыли, неужто ты сам не видишь, похож я на куру или нет?! От меня что, за версту пахнет жареными крылышками?!
— Пусть он курица, — гулко отдался в чугунных стенках непреклонный голос Цзян У. — Но за эти годы в мире людей у него появились братья и верные друзья! Его уважают миллионы, он даровал надежду незащищённым. Да, пусть в твоих глазах он всего лишь птица — и что из этого?!
Вопрос каплями свинца повис в раскалённом пространстве.
— Я прожил среди людей немало лет, — продолжал Цзян У, не обращая внимания на жару. — Я видел тех, кто утратил человеческий облик; тех, кто по собственной воле превратился в упырей; видел тварей гнуснее и мерзостнее подземных червей. А Хэ Янь... он куда чище и искреннее любого из них! Если ему кто-то не нравится — он так и говорит, если мил — скрывать не станет. В нём нет ядовитой злобы, он словно держится обособленно от всей этой суеты... И я до сих пор не могу понять одного: когда над человечеством нависла смертельная угроза, почему именно он встал нерушимым щитом перед миллионами? Почему, когда испуганная толпа бежала в ужасе, он единственный шагнул ей навстречу, вопреки всему? Ответь мне, почему?!
Почему?
Цзян У действительно искренне этого не понимал. Он мог по полочкам разложить поступки и мотивы десятков людей, но Хэ Янь... Ни его происхождение, ни своенравный характер никак не вязолись с образом героя, готового проливать кровь на передовой ради спасения чужих жизней.
Хэ Янь не обязан был взваливать на свои плечи такой груз. В конце концов, если взглянуть правде в глаза, этот парень с самого рождения не знал и толики того счастья и тепла, которые выпадают на долю самого рядового человека.
Они, выкормыши древних и могущественных кланов, с рождения пользовались привилегиями и по праву крови несли бремя защитников. Для Цзян У выйти на бой было долгом, священной обязанностью и судьбой.
Но Хэ Янь... он был совсем другим. Неожиданным, невозможным чудом.
— Выйди за пределы этого склепа и спроси первого встречного! — Цзян У поднял пылающий взгляд к непроницаемой серой пелене. — Если сравнить тебя и Хэ Яня, кого из вас люди захотят принять в своё общество? Кого сочтут себе подобным, кому поверят? Ты зовёшь себя человеком... возможно, ты когда-то им и была. Но какое право ты имеешь горделиво смотреть на него свысока?!
Густой туман внутри котла забурлил, отозвавшись глухим, зловещим клокотанием.
— О чём ты лепечешь? — Голос кухарки на этот раз прозвучал поразительно отчетливо и сухо, словно скрюченная старуха со своей клюкой стояла у них прямо за спиной. — Он — курятина! Обычная стряпня! Ты мелешь чушь про подвиги перед тысячами, кричишь, будто он благороднее людей... Старуха не верит этим сказкам!
Она зашлась скрипучим, дребезжащим смехом:
— Какая у немощной птицы может быть сила? Жаровня вспыхнет — и вся его спесь превратится в угольки на людском блюде. С какой стати эта жалкая тварь способна кого-то спасти?!
В тот же миг жара в котле скакнула до невыносимого предела. Прочный боевой костюм Цзян У обуглился, от него повалил зловонный чёрный дымок. Лицо капитана налилось багровым румянцем, со лба градом катился пот.
В подобном пекле любой смертный давно бы испепелился или лишился чувств. И хотя Цзян У поддерживала силища древнего лука, спрятанная в глубинах его духа, силы его находились на исходе...
Вся жаровня до самого верха раскалилась докрасна. Старуха рассчитывала, что максимум через час перед ней будут лежать готовые тушки: аппетитная птичка и румяный кролик. Металлические стенки и дно превратились в пылающую ловушку, откуда нет выхода!
— Нравоучения вздумали мне читать... — неприязненно проворчала кухарка где-то во мраке. — Неугомонная дичь.
С какой стати ей верить бредням ушастого зайца и выяснять, не является ли заурядный петух великим праведником? Что за абсурд!
Хэ Янь прищурился, вглядываясь сквозь клубы сажи и пепла. Это был не иллюзорный морок, а настоящий удушливый чад, сквозь который проступали очертания низкорослой, сгорбленной фигуры. В руках старуха сжимала тёмную, обугленную клюку. Каждое сухое постукивание этой палки о дно высекало снопы слепящих искр.
Сидящий рядом Цзян У тяжело закашлялся, выдохнув клок чёрной гари прямо в лицо Хэ Яню. Парень ошарашенно моргнул, приходя в себя:
— Цзян У?
Он торопливо вцепился в плечо друга:
— Эй, ты че, умирать собрался?!
Красивое лицо капитана покрывала копоть, а ужасные ожоги сползали от края глаза до самой шеи, придавая ему поистине жуткий вид. И в этот миг боевой костюм на нём с треском лопнул, не выдержав жара, — вместе с обрывками ткани оторвалась спекшаяся кожа, брызнула алая кровь.
Окроплённый горячими каплями, Хэ Янь оцепенел. Он медленно провел ладонью по щеке, стирая чужую кровь. Он чуял: Цзян У ещё дышит. Ввязываясь в эту авантюру, Хэ Янь мечтательно надеялся просто вытащить друга из адской ловушки и вернуть к нормальной, спокойной жизни.
Никаких высоких помыслов у него не водилось. Он плохо разбирался в жертвенности и велеречивых понятиях о «братском долге», но умел повторять за другими. Если что-то могло принести пользу близким, он делал это — не жалея сил, а когда сил не оставалось, просто жилы рвал до конца, лишь бы потом не жалеть.
Но он никак не ожидал, что сдержанный Цзян У вдруг превратится в такого краснобая.
Хэ Янь прекрасно понимал: капитан мелет всю эту пургу вовсе не из самолюбования. Он просто пытался заговорить зубы старой карге, чтобы та сжалилась и отпустила его, Хэ Яня.
На самом же деле Хэ Янь был далеко не так безупречен, как расписывал Цзян У. Ни высокими помыслами, ни особым бесстрашием он не отличался. Бросался на куй он лишь потому, что хотел защитить стоящих рядом, уберечь друзей да и себя заодно... А главное — потому что в глубине души всегда оставался невыносимо одинок.
Быть или не быть, существовать или кануть без вести — для него не имело большого значения. Цзян У, Чэнь Цыцы и прочие росли в этом мире с первого вздоха. Пусть у Цыцы тоже не осталось родных, он всё равно оставался неотъемлемой частью этой эпохи... В отличие от Хэ Яня.
Оба они прекрасно осознавали: Цзян У куда ценнее для человечества. Хэ Янь всего лишь запечатывал духов и промышлял картами, тогда как Цзян У один, со своим божественным луком, сдерживал полчища рвущихся куй.
И всё же капитан без колебаний отдал всю славу Хэ Яню. Он был готов пожертвовать собой, отдавая другу последний шанс на спасение.
Вот только старая повариха осталась глуха к рассуждениям. Чванливая карлица ни на грош не верила, будто предназначенная на убой дичь способна перевернуть ход истории.
— Даже Дацзи в эпоху Возвышения богов... даже владычица Луны Чанъэ на небесах не мнили себя вершительницами судеб, — тихо пробормотал Хэ Янь, нагибаясь. Он осторожно взвалил израненное тело Цзян У себе на спину. — Так с чего это какая-то тварь возомнила себя всемогущей? Всё сущее равно. Она — дух, ей даже еда не нужна, но она заживо сжигает живых существ...
Он поднял голову, и на его губах мелькнула хищная, кровожадная ухмылка:
— Сначала я вытащу тебя отсюда. А потом сожру эту каргу. Я как раз изрядно проголодался.
На грани между сном и явью Цзян У показалось, будто перед ним вспыхнуло ослепительное солнце.
Память на мгновение перенесла его в далёкое прошлое, когда они погрузились в древнюю эпоху... Он снова увидел драгоценную колесницу, в которой Хэ Янь со сногсшибательным аппетитом уплетал драконье мясо в окружении величественных императорских сыновей.
Точно такой же высокомерный, гордый взгляд, исполненный царственного равнодушия к суете смертного мира.