Казалось, Янь-цзы неуловимо изменился.
Чэнь Цыцы обычно не отличался глубокомыслием и жил на редкость беспечно — даже прежний Хэ Янь соображал куда быстрее. Но за этой простотой крылась удивительная черта: люди вроде Цыцы попросту не забивали голову лишним, а потому в мелочах порой подмечали то, чего не видели другие.
Например... перемену в друге.
Прежний Хэ Янь, пробивавшийся в жизни в одиночку, для своих лет был не по годам рассудителен, но, столкнувшись с травлей по всей сети, все же сломался и надолго ушел в глухую депрессию.
Однако нынешний Хэ Янь... точнее, тот, каким он стал за последний месяц, в один прекрасный день просто перестал унывать. На смену тоске и подавленности пришло поразительное, невозмутимое спокойствие.
Неужели пережитый удар заставил его повзрослеть в один миг?
Цыцы не находил ответа, но безмятежная уверенность друга действовала умиротворяюще. Прежняя тревога отступила, уступив место безоговорочному доверию.
* * *
Шашлычная семьи Чжан
Время перевалило за полночь, дождь наконец утих. Двое беглецов, совсем недавно под дружный хохот посетителей позорно ретировавшихся со двора, вернулись и теперь стояли перед заведением.
Из-за грозы шашлычная закрылась раньше обычного: гости разошлись еще полчаса назад. Хозяин заведения, лениво помахивая старинным веером из рогоза, развалился в плетеном кресле и любовался луной.
Обернувшись на шорох и заметив две знакомые фигуры — одну упитанную, другую тощую, — крадущиеся среди ночи к его навесу, старик опешил.
Он же их помнил!
Один — тот самый пухлый паренек, что недавно пел и плясал, а второй, худой — его приятель. Пришли вдвоем, съели всего ничего: еле наскребли заказ на двести восемьдесят звёздных юаней, да и то жались, будто считали каждую копейку. Жмоты, не иначе. В наше время даже последний бедняк способен достать пару сотен юаней, а эти двое одеты вполне прилично, стало быть, деньги водятся.
Впрочем, для торговца гость есть гость. Оставив ворчание при себе, хозяин натянул дежурную радушную улыбку:
— Молодые люди, мы уже закрылись!
Худой махнул рукой:
— Знаем. Мы только что у вас наелись, так что не за шашлыком пришли.
«Наелись?» — не успел старик вставить слово, как живот толстяка громко и протяжно заурчал, словно яростно опровергая слова приятеля.
Хозяин едва сдержал смешок.
Хэ Янь потер живот. Хоть новое тело и страдало избыточным весом, двигалось оно на удивление проворно, вот только пища сгорала в нем мгновенно — голод накатывал почти сразу после еды. К тому же съел он совсем крохи, о чем теперь слегка жалел. Не появись здесь этот дух, они бы ни за что не пошли на прощальный ужин в шашлычную: дороговато для их кармана, баловство одно.
Но голод голодом, а дело прежде всего.
В следующий миг юноша с блеснувшими глазами решительно шагнул к старику.
Тот невольно напрягся. «Живот заурчал, и он сразу ко мне? Чего это он задумал?»
Веер в руке хозяина замер. На фоне внушительной комплекции Хэ Яня щуплый старичок выглядел совсем крохотным и беззащитным.
— Хозяин, одолжите стол на пару минут? — спросил Хэ Янь, кивнув на сложенные в углу раскладные столики.
Он совсем упустил из виду, что для алтаря благовоний нужна поверхность. В прошлой жизни заказчики заранее все готовили к его приходу, теперь же приходилось выкручиваться самому.
Старик с облегчением выдохнул и щедро махнул рукой:
— Берите-берите, не жалко.
И тут же с любопытством вытянул шею, наблюдая за парнями. На дворе шел трехтысячный год Звёздного календаря: камеры на каждом углу, патрульные слетаются по первому сигналу за считаные секунды, а системы личной безопасности совершенствуются из года в год. Так что злого умысла он не боялся, но интерес разбирал не на шутку: чего это молодежи посреди ночи не спится?
Хэ Янь быстро разложил стол, ничуть не смущаясь чужих глаз, и водрузил по центру курильницу.
Зажег благовония, трижды отвесил поклон и погрузил палочки в чашу. Следом достал высохшие бумажные фигурки с нанесенными чернилами символами, бросил их в курильницу и поднес огонь.
Сухая бумага весело занялась пламенем, наполнив воздух терпким запахом гари.
Чэнь Цыцы, вскинув камеру, во все глаза следил за каждым движением Хэ Яня... но так ничего и не понимал.
Ну зажег благовония, ну сжег бумагу... разве что фигурки вырезаны на редкость искусно. Кому вообще интересно на такое смотреть?
Пока Цыцы сомневался, Хэ Янь уже размеренно читал даосские каноны, выводя нараспев молитвенные формулы — с такой интонацией и жестами, будто выступал на сцене традиционной оперы.
Затем он надолго замер, сосредоточившись, после чего привычным движением зачерпнул из курильницы щепоть пепла и мазнул Цыцы по лбу.
В народе бытовало поверье, будто пепел от благовоний, возжженных предкам или божествам, служит мостом между миром живых и царством мертвых.
Заблуждение чистой воды. Сохранились ли в этом мире боги — неизвестно, но общаться с духами способны лишь духовные медиумы, обладающие врожденным даром или постигшие тайное знание.
Впрочем, пепел вовсе не был бесполезен. Если медиум провел настоящий ритуал призыва, освященный пепел, нанесенный на лоб простого смертного, позволял тому на короткий миг узреть Духа.
Именно поэтому в прежнем мире Хэ Яня истинных медиумов почитали и трепетали перед ними.
Что может быть убедительнее собственных глаз?
Когда-то наставник Хэ Яня частенько пускал в ход эту уловку с пеплом, чтобы произвести впечатление на заказчиков. Позже, когда Хэ Янь сам начал вести дела, он понял: с возрастом и положением в обществе доверие людей тает на глазах. Поэтому он тоже взял за правило после каждого обряда мазать клиентов пеплом — хотя бы ради того, чтобы те знали, за что заплатили.
Эту привычку он принес с собой и в межзвездную эпоху, а Чэнь Цыцы поневоле примерил роль клиента.
Для Хэ Яня это был отработанный до автоматизма жест, не более.
Но для Чэнь Цыцы этот миг перевернул все представления о мироустройстве, копившиеся с самого рождения.
В густой ночной тьме, прямо за курильницей, вдруг проступила старинная улица. Вдоль нее неторопливо сновали прохожие в широких халатах с длинными рукавами.
Среди них неспешно шел элегантный мужчина средних лет: волосы уложены под венец-гуань, руки заложены за спину. Шаг за шагом он приблизился и будто бы ощутил на себе пристальный взгляд Цыцы.
Мужчина повернулся. Его глубокий, отрешенный взор устремился сквозь него, и, шевельнув губами, он произнес фразу, предназначавшуюся явно не ему:
— Войди в мои очи.
«Чего?..» — опешил Цыцы.
Видение резко сменилось. Тот же мужчина, но теперь с растрепанными волосами, склонился над столом и лихорадочно водил кистью, как вдруг замер.
Только сейчас Цыцы разглядел, что тот изрядно пьян. Стол перед ним был завален разбросанными свитками, среди которых ярче всего выделялся портрет прекрасной девы, написанный ослепительно сочными красками...
— «Ода к нимфе реки Ло»... Картинный свиток оды Нимфе реки Ло! — Мужчина горько усмехнулся и вдруг зашелся хриплым, надрывным смехом. — Прославился благодаря ему, но им же и скован! Другие мои труды куда ближе к сердцу... То, что живет в памяти, перенесенное на шелк и бумагу, не сотрется веками. Разве не в этом подлинная жизнь и одухотворенность? А не в призрачном сновидении, зыбком и бессмысленном!
Свиток полетел в жаровню и мгновенно занялся яростным пламенем.
В сознании Цыцы глухим эхом отозвался бестелесный голос:
«Воспоминания бесполезны. Память способна обмануть тебя, но я — никогда».
Картина вновь дрогнула. Мужчина состарился: теперь он лежал на ложе в окружении слуг. Тихо кашлял, но лицо его оставалось абсолютно безмятежным.
Словно на пороге смерти, оглядываясь на пройденный путь, он находил собственную жизнь горькой и смехотворной.
«Меня зовут Гу Кайчжи. Мир, радость, покой и здравие — самые светлые чаяния рода людского, но ни одно из них так и не коснулось моей судьбы».
Цыцы застыл, не в силах пошевелиться. Потрясение от увиденного захлестнуло с головой, будто он сам прожил эту чужую жизнь.
Старик растаял в воздухе, и перед глазами предстала нескончаемая вереница беженцев. Прежний старец обернулся малым дитятей, крепко держащимся за руку матери. Мимо них с потухшими лицами брели оборванцы; некоторые падали замертво под палящим солнцем, чтобы больше никогда не подняться.
Пальцы матери судорожно сжались. Ребенок в замешательстве поднял на нее взгляд.
Всегда кроткая женщина глядела вперед с невыразимой тоской, в ее глазах читалась бездна печали.
А потом... не стало и матери.
Птенец, лишившийся теплого гнезда, день за днем взрослел, но сквозь годы пронес память об этих полных усталости и боли глазах...
Матушка.
«Мир погряз во тьме, но я хочу, чтобы твои глаза узрели свет».
Небо и земля слились в едином сиянии. Силуэт мужчины развернулся и, обратившись тонкой струйкой лазурного дыма, устремился прямо в карту, зажатую в пальцах Хэ Яня.
Чэнь Цыцы стоял ни жив ни мертв.
Благодаря освященному пеплу он узрел все от начала до конца.
Впрочем, о том, что при запечатывании героического духа в карту возникают чудесные знамения, писали даже на игровых форумах: если между мастером карт и Героическим духом возникает глубочайший резонанс, образ Героического духа на миг приоткрывается взору простых смертных.
Потому и хозяин шашлычной, поначалу зевавший от скуки, внезапно стал свидетелем этого невероятного таинства.
— Желаешь ли войти в мои очи, призыватель?.. — шелестящим эхом прозвучал голос, растворяясь в ночном воздухе.
Старик остолбенел.
Он вытаращил глаза, веер выскользнул из ослабевших пальцев и сбил стоявший рядом чайник. Тот с грохотом покатился по настилу, заливая доски остывшим чаем.