Хэ Янь понятия не имел, кем на самом деле являлась та «гусеница». Раз уж сыновья императора назвали её червём — значит, так тому и быть.
И пусть на вид она смахивала на крошечного дракончика, к нему в руки она попала уже разделанной. Кто станет допытываться до происхождения дичи, лежащей на разделочной доске?
А деликатес и впрямь вышел на славу. Хэ Янь решил, что пускай вылазка оказалась неожиданной, а возвращение — молниеносным, путешествие себя полностью оправдало: отдать должное столь изысканному кушанью выпадало не каждый день.
Глянув на удручённую Чанъэ, Хэ Янь немного помялся, а затем попытался её утешить:
— Ну, ты хоть и недоучка, а какая-то сила в тебе всё же есть. Нас ведь и вправду забросило в Великую пустошь. Считай, у тебя редкий, уникальный дар: никто больше так не умеет. Выглядит впечатляюще, так что не стоит уж совсем себя недооценивать.
Чанъэ от таких слов ничуть не полегчало — напротив, ей захотелось зарыдать от досады. Уникальный и странный дар, значит? И только поэтому впечатляющий?!
На протяжении исчисляемых тысячелетиями эпох всякий, кому выпадали честь и счастье узреть её, замирал либо в благоговении перед её неземной красотой, либо в трепете перед её пророческим прозрением. И кто бы посмел обратиться к ней с подобным снисхождением?
Цзян У прекрасно понимал, кем на самом деле являлся тот «червь», и бросил на богиню сочувственный взгляд. Впрочем, неудача с печатями его не огорчила: Чанъэ для них оставалась чужой, а её обещание снять заклятие следовало принимать с долей скепсиса, не питая ложных надежд.
— Не выходит снять печать — и бог с ней, не велика беда, — спокойно произнёс Цзян У.
Он уже догадывался, отчего при проверках в нём не находили и следа древней крови: всему виной было то самое табу, о котором твердила Чанъэ. Однако за долгие годы непрестанных поисков безуспешные попытки смирили его пыл, и надежда давно угасла.
Есть шанс — стоит попробовать, нет — так и навязываться не к чему. Он и без того привык твёрдо стоять на ногах.
«Не велика беда, значит?» — промямлил про себя Хэ Янь. Внешне-то всё выглядело безобидно, но ведь эта печать в духовной сути Цзян У проливалась снопом слепящих лучей. И пока её не снимут, она так и останется несносным источником света.
Они всё-таки друзья, каждый день бок о бок. Спасало лишь то, что в последнее время Хэ Янь не снимал защитных линз, но забудь он их хоть раз — и всё, слёзы снова потекут градом.
Поколебавшись, юноша повернулся к богине:
— Ну, не скажи... Ладно, талисман твой подкачал, а других способов совсем нет?
Чанъэ посмотрела на него со странным выражением:
— Тебе так небезразлична его судьба?
Дело было вовсе не в праздном любопытстве. Два непримиримых врага времён Великой пустоши, поклявшихся уничтожить друг друга, — и вдруг в эту эпоху Золотой Ворон печётся о потомке Хоу И, едва ли не силой пытаясь избавить того от древнего заклятия! Не увидь она это своими глазами, ни за что бы не поверила.
Цзян У тоже опешил. Дело, на котором он сам уже давно поставил крест, вызвало у Хэ Яня такой живой отклик.
А пухлый юноша лишь сокрушённо вздохнул:
— А что делать? Ему самому наплевать, так если ещё и я махну рукой, кто вообще о нём подумает?
По природе своей Хэ Янь отличался редкой эмоциональной отстранённостью. На вид он со всеми ладил, но в действительности держался в стороне, сохраняя невидимую дистанцию.
И то, что из его уст прозвучали эти слова, отозвалось в душе Цзян У глубокой благодарностью.
Капитан невольно перевёл взгляд на Чанъэ, в нём вновь затеплилась робкая надежда. Богиня помешкала, с нескрываемым сожалением окинула взором покрывшийся трещинами талисман и протянула его Цзян У:
— Если сожжёшь его, печать спадёт ровно на один час. Однако сила знака почти исчерпана — вспыхнув единожды, он тут же обратится в пепел. Береги его для самого крайнего случая.
Настоящая, неожиданная находка!
Цуйхуа, молча наблюдавшая за происходящим, выждала, пока взрослые закончат разговор, и кубарем перескочила с пасти жабы на хрустальный гроб. Её длинные ушки непрерывно подрагивали:
— Госпожа, госпожа! Вы пробудились! Значит, теперь вам можно покинуть это место?
— Нельзя! — оглушительно квакнула жаба. — Ей заказан путь наружу!
Заметив, что Чанъэ не обращает на её слова ни малейшего внимания, жаба досадно запричитала:
— Да дослушай же ты меня! Вначале этот хрустальный гроб был печатью Небесных чертогов. Когда Небеса пали, я пытался разбудить её, чтобы хоть как-то загладить вину и вырваться из обители вечного сна. Но в смертном мире царил такой хаос, что удобного случая так и не представилось. А со временем до меня дошло...
—...дошло, что лишь благодаря гробу она всё ещё жива, — тихо договорил за неё Хэ Янь.
Чанъэ, пренебрегшая предостережением, уже поднималась из хрустальной усыпальницы. Стоило её босым стопам коснуться пола, как юноша, уставившись на неё, в один миг всё осознал.
Юная, прекрасная богиня на глазах лишалась своего вечного цветущего вида. Стоило ей ступить на ровную гладь камня, как среди смоляных прядей выбилась седая полоса — и побелела мгновенно, словно испаряющаяся на солнце влага.
Обычный человек ничего бы не заметил, но обострённое чутьё Хэ Яня безошибочно нарисовало в сознании жуткую картину. Этот мир... более не принимал Чанъэ.
Покоясь в хрустальном гробу, она походила на древний манускрипт, веками хранившийся в герметичном футляре: стоит откинуть крышку — и хрупкие страницы рассыплются прахом от первого же дыхания ветра.
Но живое существо — не бумага. Древний свиток истлевает бесследно, а человек... человек стремительно дряхлеет. Срок, отпущенный смертному на целую жизнь, промчится для неё за день-другой, превращая в глубокую старуху.
— Я... — Чанъэ ощутила неладное. Едва поднеся ладонь к голове, она коснулась побледневших волос, а соседние локоны уже серебрились прямо на глазах.
— Видишь?! Твоя жизненная суть неразрывно сплелась с Дворцом Широкой Прохлады! — залепетала жаба, вскочив на ледяной помост. — Обитель рушится — и тебе давно следовало сгинуть! И лишь этот хрусталь сохранял в тебе искру жизни! Усни снова! Я сделаю всё, чтобы удержать твою жизненную силу за счёт этих дев с расколотыми душами... А твой кролик — глупец!
Цуйхуа обомлела. Ей и в голову не приходило, что так называемое «место заточения» на самом деле поддерживало угасающее существование госпожи. Бедная крольчиха верила, искренне верила, будто стоит хозяйке очнуться — и всё вернётся на круги своя: Чанъэ вновь воссядет на престол Лунного дворца, окружённая всеобщим поклонением, а сама она снова станет любимицей небесных дев, кормивших её редчайшими лакомствами... Но теперь...
Лицо Чанъэ сделалось мертвенно-бледным. Дочь верховного правителя, с рождения окутанная почётом и славой, она не утратила своего величия и тогда, когда после гибели отца оказалась запертой в хрустальном плену. Ей, не принадлежавшей к роду смертных, мысль об увядании и кончине казалась немыслимой.
Нить её жизни веками оставалась сплетена с самой твердью Дворца Широкой Прохлады. Пока стояла эта обитель, вечность принадлежала ей.
А сам дворец держался на человеческой памяти и вере. Довольно было смертным помнить о ней, чтить Владычицу Луны, обитающую в небесных чертогах, чтобы её бессмертие оставалось незыблемым.
Подобный путь духа был ведом многим местным божествам и духам земли, питавшимся людским почтением. Но её положение стояло несравненно выше: она сияла на самом небосводе, на виду у всех живущих, а слава её затмевала земных духов. Неужели и ей уготована судьба быть засыпанной пеплом забвения и увядания?
— Истлеть в прах или вечно прозябать в непробудном сне... Какая разница? — с отрешённой пустотой прошептала Чанъэ.
Она сделала ещё шаг. Босые, словно выточенные из нефрита стопы не касались камня — их удерживала тончайшая прозрачная пелена.
— Я уйду отсюда!
Богиня обернулась, устремив взгляд сначала на Цзян У, а затем на Хэ Яня:
— Я хочу увидеть свет.
Цзян У заколебался, но спустя мгновение отчеканил:
— Хочешь уйти — иди.
Окажись он на её месте, выбор дался бы нелегко, но ложиться обратно в склеп он бы точно не стал. Куда лучше за эти два дня успеть ступить на поле боя и сложить голову в честном, открытом бою.
— Э-э... Да как знаешь, — Хэ Янь едва не почесал затылок. В конце концов, владения-то её. Кому, как не хозяйке, решать, уходить ей или оставаться? К чему вообще спрашивать их мнения?
Жизнь или смерть — Хэ Янь пока не находил в этом глубокого смысла. Вероятно, осознание подобного выбора придёт лишь тогда, когда роковой час настанет для него самого.
А пока спрашивают — ответ один: решай сама.
Распоряжаться собственной судьбой следует самому — лишь бы совесть была чиста. Этому правилу его крепко-накрепко обучил наставник Хэ Шоудао.
И только теперь до юноши начал доходить скрытый подтекст старых наставлений. Учитель старался уберечь его не только от чужой злобы, но и от коварства тех, кто мог бы использовать его силу во вред ближним.
Всё упиралось в его тайное происхождение. Проведённая вылазка расставила точки над «i»: он едва ли являлся обычным человеком. Его связь с родом Трёхногих Золотых Воронов не вызывала сомнений.
Более того, кровь в нём текла чистейшая. Древние духи Великой пустоши не были настолько наивны, чтобы признать своим братом полукровку с едва заметными каплями божественного источника.
А значит, человека в нём было мало, рыбы — тем паче, зато благородная птичья натура проступала со всей очевидностью. В его жилах бушевало истинное пламя Золотого Ворона.
— Пойдёмте, — подал голос Цзян У. — Уже смеркается. Если поторопимся, как раз успеем к праздничному ужину.
— Пойдём, — кивнул Хэ Янь.
Чанъэ молча шагнула вперёд, возглавив их шествие. Проходя мимо заливающейся слезами крольчихи, юноша подхватил её под мышки:
— Ну полно тебе реветь. Мех от слёз слипнется, потом фиг отмоешь.
— Слипнется — не твоя забота, не тебе стирать! — всхлипнула Цуйхуа. — И вообще, сам ты плюшевая игрушка! Я тебе не забава бездушная!
— Игрушка? — искренне удивился Хэ Янь. — Я про добрые игрушки. Ребятня от них в восторге, особенно от мохнатых зверушек. Малыши засыпают с ними в обнимку, когда темноты боятся. Они ведь мягкие, родные, с ними и расти не так страшно.
—... Ну и детство у тебя было, — проворчала крольчиха, отбрыкиваясь. — Когда люди так говорят, они обычно про себя вспоминают! Небось сам в детстве носом хлюпал от страха, пока тебе в лапы плюшевого зверя не засунули? Срамота!
Хэ Янь поперхнулся словами и тут же выпалил, неуклюже защищаясь:
— Ничего подобного!
Ничего такого не было... Тот мягкий зайчонок, которого ему подарил мальчик у подножия горы, был тут же выброшен наставником.
Старик строго наказал: Хэ Янь не имеет права на слабость и малодушие. В этом мире нет места чужой ласке и теплу — есть лишь пронзительный холод и он сам, обречённый на одиночество.
Ему надлежало оставаться в обители и до конца дней учиться жить в ладу с этой безмолвной пустотой.
Позади них жаба забилась в бессильном гневе, выкрикивая хриплым голосом:
— Двух суток не пройдёт, как она обратится в прах! Если осталась в вас хоть капля разума, верните её до истечения срока! Я смогу опустить крышку снова!..