Кем при жизни был дух, обитавший в древнем могильнике? Какими силами он обладал наяву и чем повелевал после смерти?
Это так и осталось тайной — от начала и до самого конца.
Когда Хэ Янь очнулся на больничной койке, ласковый солнечный свет коснулся его лица, вырывая застывший разум из мрачных объятий гибнущего мира, ещё недавно дышавшего крушением и хаосом.
— Янь-цзы! — над самым его лицом склонилась знакомая широкая физиономия. — Ну наконец-то ты очнулся!
Перед ним стоял Чэнь Цыцы.
Они не виделись, казалось, целую вечность. В первую секунду Хэ Янь даже растерялся, словно внезапно перенёсся далеко в прошлое, в те давние, почти забытые дни.
Лишь спустя пару мгновений к нему вернулось осознание реальности: он просто потерял сознание от крайнего истощения, а теперь пришёл в себя.
Голова всё ещё гудела и плыла. Подняв руку перед глазами, Хэ Янь опешил — вся кожа на предплечье покрылась причудливыми мелкими узорами золотистого цвета.
— Крутотень! — Цыцы восхищённо показал большой палец. — Ты теперь весь в этой теме! Ни один тату-мастер на такое не решился бы, а тебя, считай, сама природа расписала. Настоящий талант к боди-арту!
«Что за бред он несёт…»
Хэ Янь лишился дара речи и молча закатал рукава.
Чуть сдвинув больничную пижаму, он убедился: золотистая вязь покрывала не только кисти рук. Руки, ноги, всё тело исчертила сетка светящихся нитей, удивительно похожих на неоновые татуировки. Хорошо хоть на нём пижама, а то без одежды он выглядел бы как светящийся покемон.
Впрочем, происхождение этих узоров не казалось ему полной загадкой. Хэ Янь подозревал, что они напрямую связаны с его крыльями.
Раньше у него было всего одно крыло. Но там, в раскалённом чреве котла, их стало два. Иными словами, он неожиданно перестал быть калекой.
У него каким-то чудом отросло второе крыло!
В чём кроется причина — оставалось загадкой. Возможно, дело было в огне. В конце концов, впервые крыло пробилось именно тогда, когда его обжёг Огонь Самадхи Нэчжи. А теперь… это произошло во второй раз.
— Как там дела на кладбище? Всё улеглось? — Хэ Янь потер воспалённые глаза и первым делом спросил: — А Цзян У? Он жив?
Ему казалось, что он успел вытащить Капитана Цзяна из беды. Иначе сам он сейчас парился бы в котле, а не лежал в чистой больничной палате.
Однако Цзян У потерял сознание гораздо раньше, и выживет ли он, зависело лишь от его собственного организма. Хэ Янь не мог угадать его состояние.
— Он-то? Да очнулся раньше тебя, — Цыцы скривил губы, в его голосе проскользнули ядовитые, недовольные нотки.
Он посматривал на сидевшего перед ним упитанного юношу, мерцающего золотыми узорами, несколько раз порывался что-то сказать, но в итоге лишь тяжело вздохнул и хлопнул себя по затылку:
— Ладно, проехали. Отдыхай пока. И эти пару дней… лучше вообще не выходи наружу.
Хэ Янь уставился на него чистыми, смоляно-чёрными глазами и молча кивнул. Его взгляд был по-детски невинным.
Впрочем… он всегда оставался таким.
Его никогда не волновали вещи, которые окружающие считали невероятно важными, пусть и насквозь фальшивыми.
Но то, чем пренебрегал Хэ Янь, для других обладало огромной ценностью.
Ведь именно он вытащил Цзян У из смертельной ловушки! Именно он усмирил духа, терзавшего древний могильник! Так почему же все лавры и выгоду прибрали к рукам совершенно другие люди?
И ладно бы только это, так ведь они ещё и… Цыцы сжимал кулаки от закипающей ярости каждый раз, когда думал об этом.
Да, порой он по-человечески завидовал феноменальному таланту Хэ Яня, завидовал щедрости небес, одаривших его друга такой силой. Но куда чаще он видел в нём близкого человека, члена семьи. Цыцы всей душой желал, чтобы Хэ Янь рос и поднимался всё выше, пока не станет великим мастером, перед которым склонится весь мир.
А не стал жертвой чужой алчности.
Цыцы спрятал вспыхнувшие эмоции за бесстрастной миной. За последнее время он сильно изменился, перестав быть прежним застенчивым фотографом-домоседом. Заведя связи в высших кругах и столкнувшись с самыми разными людьми, он усвоил главное правило: далеко не всё, что ты видишь и знаешь, стоит озвучивать вслух.
— Пойду я, дел полно. Если местная больничная стряпня не по вкусу — закажи доставку, — Цыцы похлопал Хэ Яня по плечу и направился к выходу.
Когда дверь приоткрылась, Хэ Янь успел заметить толпящихся в коридоре медсестёр. Девушки бросили на него испуганно-удивлённые взгляды, тут же отхлынули в стороны и принялись о чём-то взволнованно шептаться.
Казалось, пока он спал, мир за стенами палаты неузнаваемо изменился.
Поразмыслив пару секунд, Хэ Янь выбросил чужие косые взгляды из головы. В просторной VIP-палате царила тишина, и, оставшись в полном одиночестве, он запустил виртуальный интерфейс и вошёл в «Духовную карту».
Его встретила знакомая обстановка личной комнаты. В центре просторного зала ожидания, подобно центральному экспонату музейной коллекции, парила новая карта, от которой исходило ярчайшее, чистое сияние.
У её основания каллиграфической вязью было выведено имя: Шаньцзу
Однако на самой иллюстрации красовался вовсе не образ старухи, которую Хэ Янь почти полностью поглотил во время схватки. Там была изображена обычная чугунная кастрюля. Огромный, закопчённый дочерна чугунок без единого узора — точь-в-точь такой, в каких варят еду в глухих деревнях на дровяных печах.
«Что за странность?»
Хэ Янь впервые столкнулся с картой, на которой не было изображено никакого духа.
Наименование «Шаньцзу», по всей видимости, служило именем или титулом той старухи. Хотя, пораскинув мозгами, Хэ Янь пришёл к выводу, что это скорее почтенное прозвище, данное ей потомками.
В буквальном переводе «Шаньцзу» означало «Прародительница кулинарного искусства» — нечто вроде древнего Бога Очага. Вряд ли живой человек стал бы величать сам себя «Покровителем стряпух».
Впрочем, это детали. Куда больше Хэ Яня озадачивал другой вопрос: почему на карте изображён именно кухонный котёл?
Раз сущность воплотилась в карту, значит, в ней сохранился остаток духовного сознания. Но почему этот остаток принял форму утвари?
Неужели духом изначально являлся вовсе не тот сумасшедший кулинар, вечно твердивший про «свежие ингредиенты», а её огромная чугунная кастрюля?
Какая сильная обсессия могла появиться у кухонного котла?.. Хэ Янь терялся в догадках. Даже за всю свою прошлую жизнь он ни разу не сталкивался с подобным феноменом.
Сгорая от любопытства, он погрузился во внутреннее пространство карты. И действительно: на небольшом островке выжженной, растрескавшейся земли одиноко стоял всё тот же чёрный чугунок.
Хэ Янь протянул руку и коснулся шершавого чугунного бока. В тот же миг от кончиков пальцев к самому сознанию хлынула волна знакомого, обжигающего жара —
И пространство вокруг поплыло, словно время вспять повернуло. На выжженной земле проступили силуэты множества людей, падающих ниц. Мужчины и женщины — хотя поначалу преобладали именно женщины — исступлённо молились:
— Прародительница Шаньцзу, ниспошли долю благодатную! Молю, сотвори так, чтобы в доме нашем весь год не переводилось зерно, а дитя моё росло в сытости и здравии… — усердно била челом крестьянка в грубой холщовой одежде.
Перед глазами Хэ Яня мелькали образы: простые деревенские стряпухи, кухарки из знатных домов, даже дворцовые шеф-повара. Но подавляющее большинство молящихся составляли простые бедняки, единственной мечтой которых было раздобыть хотя бы горсть риса и спастись от лютой голодной смерти.
Видения сменялись одно за другим. Кровавые войны сменялись благодатными годами, когда крестьяне с радостными песнями сыпали в котёл мешки со свежим зерном.
Но затем наступали тёмные времена: опустошённые поля, горы иссохших трупов вдоль дорог. В те страшные эпохи одна-единственная горсть риса могла сломать жизнь крепкого мужчины, а каннибализм становился обыденностью. Когда вопрос стоял о выживании, мораль и законы растворялись без следа.
Хэ Янь молча созерцал эти древние ужасы. Внезапно до него дошла истина. Этот котёл не имел собственной слепой страсти. Напротив — в нём аккумулировалась отчаянная жажда миллионов людей! Бесконечный поток человеческих молитв и веры вдохнул жизнь в чугунные стенки, превратив обычный предмет утвари в настоящего Духа — Покровителя Очага.
Возможно, та сумасшедшая кухарка действительно когда-то звалась Шаньцзу. Но для большинства людей её имя ничего не значило. Она являлась лишь случайным носителем, сосудом для ожившего котла, но никак не истинной «Прародительницей».
Настоящей Шаньцзу был сам котёл!
И одухотворился он благодаря вековому страданию человечества от голода. Именно эта великая жажда наделяла его способностью переплавлять всё сущее.
Он поглощал и переплавлял свирепых горных демонов и лесных тварей, превращая их в чистейшую духовную эссенцию, а затем щедро отдавал её пашням и нивам, даруя людям невиданные урожаи.
Чем больше демонов сгорало в его чреве, тем больше зерна собирали крестьяне. Котёл отдавал все силы ради сытости смертных. И так продолжалось до тех пор, пока с течением веков урожайность не выросла сама собой. Угроза голода отступила. Люди перестали ежечасно молиться о куске хлеба, погрузившись в безмятежную, сытую жизнь, и постепенно позабыли старые традиции.
Шли столетия. И когда на Земле не осталось ни единой души, помнящей имя Покровителя Очага, чёрный котёл погрузился в глубочайший сон.
Вот почему та сумасшедшая кухарка, пытавшаяся с помощью котла поглощать живые души, получала лишь кучки бесполезного пепла.
Котёл больше не желал сжигать духов и насыщать землю эссенцией. Он так и не проснулся. Рождённый человеческой верой, он угас вместе с ней.
И тут Хэ Янь с изумлением обнаружил, что у свежесозданной карты [Шаньцзу] в графе «Способности» значится лишь одна надпись: [Не активировано].
Проще говоря, пока этот дух не пробудится, грандиозная карта останется лишь бесполезной пустышкой.
А в самом низу карты каллиграфической вязью вырисовывалась последняя строка:
«Когда о моём существовании никто не помнит, есть я или меня нет — не имеет никакого значения»