Люди этой эпохи давно отвыкли от Древней звезды, воспринимая её лишь как далекую, полузабытую колыбель человечества. Что же до Луны — даже младшее поколение клана Цзян узнало о её существовании только из туманных рассказов старших об античных руинах.
Впрочем, Луна — это небесное тело, реальное и осязаемое, а смену её фаз легко объяснить законами науки. Вряд ли древнее святилище под ледяным озером имело к ней хоть какое-то отношение.
По крайней мере, так казалось мастерам карт.
Второй дядя Цзян кивнул, подтверждая их мысли:
— Это всего лишь название. В записях клана Цзян нет сведений о том, как именно возникли руины под толщей льда. Скорее всего, это просто совпадение.
Разумеется, к словам Второго дяди следовало относиться с долей скепсиса. У клана вполне могли сохраниться древние фолианты — просто такие тайны не раскрывают посторонним. В любом случае Цзяни знали об этих местах куда больше остальных.
И выроненное им обмолвкой «формой напоминает полнолуние» вряд ли было случайностью. Знающие люди всё прекрасно поняли.
Чжоу Шигуан догадался сразу, потому и задал вопрос. Хэ Янь тоже всё понял.
В его родную эпоху Луне еще поклонялись как божеству. Существовал даже Праздник середины осени — день, когда было принято печь и есть специальные сладкие коржи.
Хэ Янь уже не помнил, откуда пошла эта традиция. Ему никто не объяснял. Постигая Дао под руководством Хэ Шоудао, он не отмечал праздников. А когда пути братьев-наставников разошлись и он спустился с гор, его жизнь превратилась в череду быстрых, суровых поручений. Он почти ни с кем не общался, и в Праздник середины осени у него на столе не появлялось даже кусочка лунного пряника.
Теперь он едва мог вспомнить вкус того круглого приплюснутого лакомства. Пробовал ли он его в далеком детстве? Кажется, оно было приторно-сладким — тогда его поразило, что еда вообще может быть настолько сладкой. Наверное, это было вкусно.
— О чём задумывался? — спросил Цзян У, заметив его устремленный на застывшую гладь озера взгляд.
— О лунных пряниках.
— О пряниках?
— Вот таких, — Хэ Янь развёл пальцами, показывая размер. — Внутри начинка, очень сладкая. Их пекут на Праздник середины осени. Когда Луна становится круглой, все едят эти пряники.
Цзян У изумлённо перевёл на него взгляд. Ему никогда не приходилось слышать о подобном — даже во время экспедиций на Древнюю звезду.
Будь на его месте кто-то другой, он счёл бы слова Хэ Яня вымыслом или детским сном, принятым за чистую монету. Но Цзян У знал: Хэ Янь никогда не бросает слов на ветер. Быть может, такой праздник действительно существовал, просто канул в небытие — похоронен в пучине времён вместе с обрывками погибшей культуры.
Хэ Янь — особый карточный мастер. Не исключено, что он соприкоснулся с древними откровениями.
Цзян У молча кивнул, а секунду спустя незаметно активировал коммуникатор на запястье и ввёл запрос: «лунный пряник». Поисковик, как и следовало ожидать, не выдал ни единой записи.
Однако при повторном запросе — «середина осени» — система неожиданно зацепилась за фрагмент древнего сетевого текста: * «В праздник середины осени...»*
Не вдаваясь в подробности, Цзян У сохранил найденную страницу и вместе со Вторым дядей пошёл во главе отряда, ведя карточных мастеров к тоннелю, уходящему глубоко под лёд.
Едва ступив под ледяной свод, мастера вздрогнули от пронизывающего холода. Нависающие сверху сосульки казались монолитными, но от мысли о том, что одна из этих ледяных пик может сорваться вниз, становилось не по себе.
— Это что, вручную прорубали?
— Почему не использовали проходческий комбайн? Тут же всё в выбоинах, под ногами сплошные ухабы...
Второй дядя Цзян добродушно усмехнулся:
— Боялись потревожить дворец, покоящийся внизу.
— Потревожить дворец? Это же просто неодушевленные камни! Или он, по-вашему, живой?
— Ну полно вам, чужие руины требуют осторожности.
— Мастера молчат, а мы что ропщем? Дорога есть — и ладно.
Разве что трясёт на каждом шагу...
Тоннель действительно прорубали вручную. Своды хранили следы неравномерных, яростных ударов — видно, над проходом трудилось немало членов клана Цзян. И работе этой было явно не один год.
Хэ Янь шёл рядом с Цзян У.
— Ты бывал здесь прежде? — тихо спросил он.
— Нет, — так же тихо отозвался Цзян У. — Раньше эта зона считалась закрытой. Последний участок пробивали лично старейшины и глава клана, чтобы избежать утечки. А открыли доступ только потому, что сами ничего не сумели разгадать.
Хэ Янь понимающе кивнул. Сам он чувствовал себя в тоннеле весьма свободно: в своей прежней жизни ему доводилось спускаться в свежераскопанные гробницы, кишащие смертоносными ловушками. По сравнению с ними неровный путь клана Цзян казался абсолютно безопасным.
Здешний лёд намерзал веками. В подземном морозном покое тусклое пламя факела не выбило бы из него и капли влаги — ледяная толща давно уподобилась граниту.
На каждом повороте в стены были вмонтированы вечные ночные светильники — безумно дорогие приборы, укрытые защитной плёнкой. Их мягкий, ровный свет рассеивал мрак, указывая путь. Одно это наглядно демонстрировало сказочные богатства клана Цзян.
Сколько прошло времени, сказать было трудно. Постепенно разговоры затихли. В гулкой тишине двигалась странная процессия: люди в униформе Цзяней, мастера карт в тяжелых морозных плащах и Хэ Янь — грузная тёмная фигура в непроницаемом балахоне.
Свет становился всё более тусклым, вытягиваясь в призрачную нить, пока не угас окончательно. Тоннель погрузился в абсолютную тьму.
— Что произошло?
— Где светильники?
— Я не взял прибор ночного зрения! Ни черта не видать!
— Нам идти дальше?
Хэ Янь отлично видел в темноте. Прежде чем остальные успели сориентироваться, он шагнул за последний изгиб тоннеля.
Перед ним развернулся просторный ледяной грот. В самом центре стояла монолитная ледяная колонна, соединявшая пол и свод пещеры. В её сердцевине покоилась исполинская распахнутая раковина, а внутри нее — световой шар размером с кокосовый орех.
Излучаемый им призрачный лунный свет мягко пульсировал. Приглядевшись к этому сиянию, можно было различить в глубине очертания далекого древнего чертога.
Зрелище завораживало!
Не только Хэ Янь, видевший доселе лишь Генерала Чжу да морской Огонь Самадхи, но и умудренные опытом старые мастера замерли на месте, пораженные открывшейся картиной.
Трудно было объяснить это чувство, но от мерцающего шара веяло глубинным, нездешним холодом и вместе с тем — безупречной, вечной красотой.
— Мы прибыли, — с облегчением выдохнул Второй дядя Цзян. — Члены нашего клана не раз касались этого полога, но ничего толком не выведали. Внутри лишь пустой дворец и безмолвие. Чтобы войти, достаточно прикоснуться ладонью к свету. Чтобы выйти — переступить границу внутреннего пространства.
Чжоу Шигуан коротко кивнул и первым шагнул к свету.
В таких вещах Цзяни не стали бы лгать: перед ними стояли главы и старейшины десятков ассоциаций мастеров карт. Пусть большинство из них представляли мелкие и средние организации, их совокупная сила была огромна. Попытайся клан Цзян подставить их, никакое влияние не спасло бы его от гнева Альянса.
Подождав минуту и убедившись, что с Чжоу Шигуаном ничего не произошло, мастера поочередно устремились вслед за ним.
Хэ Янь встал в очередь. Когда пришел его черёд, он приложил ладонь к свечению. Ощущение оказалось удивительным — будто под пальцами находилась плоть живого существа: полог едва заметно вибрировал, словно мерно дыша.
Неудивительно, что Второй дядя говорил об опасении «потревожить» руины. Заранее не скажешь, есть ли у этого места душа.
После встречи с ожившей терракотовой статуей Генерала Чжу Хэ Янь уже ничему не удивлялся. Чудеса, попирающие законы природы, стали его реальностью. Оставалось лишь принимать их, сохраняя хладнокровие.
Но на этот раз всё ощущалось иначе. Прежде он ничего не просил у судьбы и ничего не ждал. Теперь же ему искренне хотелось спокойствия. Чтобы не было этих разрывов, чтобы куи не проникали в мир, чтобы игра оставалась всего лишь игрой, а не способом повелевать чужими жизнями.
Увы, до этого было еще далеко.
Хэ Янь тихо вздохнул. Ощущение невесомости подхватило его, и, открыв глаза, он обнаружил себя на берегу застывшего озера, точь-в-точь такого же, как снаружи.
Спутники исчезли. Он стоял на ледяном зеркале в полном одиночестве.
Вся поверхность озера была испещрена крошечными лунками размером с ладонь. Под каждой из них журчала живая вода.
Хэ Янь опустился на корточки перед ближайшей лункой. На поверхности воды отражался чистый, нежный диск Луны — свидетель давно минувших эпох. А в глубине этого отражения отчетливо проступал силуэт человека.
Хэ Янь изумлённо приподнял брови. Выходит, в этих лунках сохранился отсвет чьих-то давних воспоминаний, впечатанных в озерную гладь. Или же записи эти принадлежали не людям, а самой Луне, взиравшей на мир с небес?
«Сегодня я видела того генерала... — раздался тихий, печальный женский голос. Красавица сидела у воды, устремив взор на лунное отражение. — Он вовсе не так суров и своенравен, как сказывал господин, будто пригоден лишь на роль слепого орудия. В эти смутные времена... его сердце скорбит. Но он не свободен в поступках, везде встречает преграды... Невзгоды связали его по рукам и ногам».
Она вздохнула:
«Если я склоню его на службу господину, станет ли это благом? Как же мне поступить?..»
За её спиной, в густой кроне старого дерева, замер высокий мужчина в черных одеждах. Его лицо скрывала маска, а сурово сдвинутые брови выдавали глубокое смятение. Он не произнес ни слова.
Картина сменилась.
Снова то же озеро. Высокий воин смотрел на девушку, и в его властном, исполненном могущества взгляде протаивала нежная, почти неземная ласка.
Перед любимой женщиной даже самый суровый мужчина невольно становится мягче — кем бы он ни был и какую бы роль ни играл в этом мире.
Хэ Янь смотрел на эти фрагменты чужой жизни. Женщина из прошлого казалась жительницей Древней звезды, хотя эпоха оставалась неясной. Возможно, она жила примерно в одно время с «генералом Чжу», но в ней не чувствовалось духовной силы — она была обычной смертной. Вероятно, после гибели древних мастеров наследие духов пресеклось, и последующие эпохи — времена Ли Бо, Гу Кайчжи и этих двоих — принадлежали уже обычным людям.
Изображение в лунке снова качнулось.
Тот же берег. Но высокого воина рядом больше не было. У воды стояла бледная девушка в алом одеянии. Растрепанные пряди падали на лицо.
«Позволь же наложнице... станцевать для генерала в последний раз», — прошептала она едва слышно.
Она кружилась в танце, и в её остекленевших глазах не оставалось даже слёз.
Всё то же озеро, всё та же алая ткань, но рядом больше нет того, кто смотрел на неё с нежностью.
У Хэ Яня затекли ноги. Он слегка помассировал колени, посмотрел на свою ладонь и, немного подумав, опустил пальцы в воду.
Вода была ледяной, но его пальцы излучали живое, обжигающее тепло. Как человек, от рождения способный говорить с духами, он мог легко разрушить эти искажённые остаточные поля, стереть старые тени. Но на этот раз он поступил иначе — он просто поменял фрагменты местами.
Ему не хотелось оставлять этот след таким безысходным. Пусть то, что случилось, давно кануло в вечность, но зачем оставлять потомкам лишь горечь?
Фрагменты перетасовались.
Первая сцена: алое платье, юная девушка с детской припухлостью на щеках — еще почти дитя, но уже с задатками ослепительной красоты. Она разучивает новый танец.
Вдруг с дерева со скрежетом и треском сваливается человек в черном. Маска, задев за ветку, слетает прочь. Лицо у него самое обыкновенное, но дыхание — властное, сокрушительное.
Девушка вскрикивает от неожиданности, но в её глазах нет страха. Она лукаво улыбается:
— Служанка Дяочань приветствует господина! Могу ли я узнать ваше имя?
Воин пытается выглядеть суровым и грозным, но под её звонким смехом густо краснеет и отворачивается:
— Люй Бу. И не смей никому говорить, что видела меня!
Прошли годы, но всё вернулось к истоку.
— Смотри, он ведь вернулся, — вслух пробормотал Хэ Янь, чувствуя, как странно выглядит это занятие: сидеть на льду и собирать из чужих воспоминаний мозаику. — Человеку нужно смотреть вперед, а не жить прошлым. Память принадлежит одному, но если сделать настоящее точкой отсчета и пройти этот путь вновь, история снова станет историей двоих. И рядом с тобой опять появятся его тени.
Будто гора не рухнула, мир не рухнул, а ты просто вернулся назад, где всё цело. Забвение, затем новый круг — и никакой печали.
— Что ты сделал? — неожиданно раздался тоненький звонкий голосок. — Я записывал эти тени, и Дяочань каждый раз плакала, когда смотрела на них! Почему же после твоей перестановки она долго смотрела... и вдруг перестала плакать?