Впрочем, лишь знакомым.
Птенец отличался от любых других птиц: его крылья не были цельными, а состояли из множества длинных, узких перьев-лент — штук по семь-восемь с каждой стороны. Но эта особенность вовсе не уродлила его, а скорее заставляла представить, насколько великолепным тот станет, когда вырастет.
«…Чем-то похоже на моё! Вот только у меня оно одно».
Хэ Янь задумчиво размышлял: дело нечисто. Возможно, между ним и этим птенцом действительно есть кровное родство — иначе как объяснить наличие у него точно такого же крыла?
Правда, имея всего одно крыло, Хэ Янь уже начинал сомневаться: не являлся ли он потомком гибрида птицы и рыбы? А иначе с чего бы ему, будучи рыбой, ещё и летать? Конечно, в первую очередь он человек — человеческий облик тому доказательство. Должно быть, человеческая кровь примешалась позже, из-за чего пробуждение прошло столь своенравно. Выходит, он… русалка с птенцовой кровью?
Лавровому древу, судя по всему, эта птица буквально не давала покоя. Почувствовав в Хэ Яне родственную кровь, древо просто приняло его за того самого птенца. Короче говоря, дерево обозналось!
Впрочем, Хэ Янь хотя бы немного успокоился: Лавровое древо с высокой вероятностью есть его не собиралось.
Видения, передаваемые через ментальную связь, продолжали разворачиваться. Посрамлённое Лавровое древо изгнали из той рощи. Позже оно обосновалось на парящем пике с широким обзором, откуда в один из дней заметило восемь или девять огненно-алых птичек, резвившихся в воздухе.
Алые… но не только. Те, что постарше, после смены оперения становились золотистыми. Утратив прежнюю беспомощность, они сменили слабый пух на слепящие, невероятно красивые золотые перья.
В то время всё внимание Лаврового древа было приковано к этим птицам. Однако одолеть то священное древо оно не могло, а потому лихорадочно ждало — ждало, когда у него появится собственный птенец. Ведь если у других есть, то и ему положено!
Шли десятилетия, сменялись тысячелетия, пронеслись сотни тысяч лет… А Лавровое древо так и не дождалось своей птицы.
Оно родилось в одиночестве и в одиночестве скиталось по миру. Ни разу за всю жизнь ни одна птаха не захотела присесть на его ветви, чтобы весело защебетать, ни одна не осмелилась свить на нём гнездо.
Поразмыслив, оно поняло: прочие птицы не шли ни в какое сравнение с теми птенцами. Впрочем, дело было даже не в силе. Те птенцы от рождения обладали благородной природой и не ведали страха. Их гордость не была высокомерием; надменность рождалась из высочайшего положения. Избалованные любовью и почитанием с самого появления на свет, они не знали забот о выживании, а потому творили всё, что вздумается.
И всё же… злыми они не были. Даже по отношению к слабым людям эти могущественные существа никогда не устраивали бессмысленных расправ. Они питались редчайшими плодами и пили сладкую росу — драгоценности, равных которым не сыскать во всём мире, — так с чего бы им зариться на человеческую плоть? Разве что могли из озорства подшутить над смертными, но никого не лишали жизни.
Однако шли годы: человечество набирало силу, но и птенцы растили своё могущество. Это были удивительные создания, чьи тела излучали нестерпимый жар. Взрослея, они становились способны испепелить всю землю. Обычно птенцы сидели в своём гнезде, и даже если один-два вылетали наружу, это не приносило больших бед.
Но в один из дней воры-порубщики высекли топорами дупло в гигантских переплетённых деревьях. Перепуганные девять птенцов одновременно взмыли в небо. Они гневно кричали в вышине, не в силах поверить, что среди столь ничтожных существ, как люди, найдутся дерзкие святотатцы, поднявшие руку на их обитель.
О кулуарных причинах той трагедии Лавровое древо ничего не знало. Всё его существование сводилось к суровому самосовершенствованию да мечтам о собственной птице, так что происходившее вокруг него мало волновало. Оно помнило лишь, как грянула великая война, всколыхнувшая все разумные расы мира.
Оно видело, как раскалывается на части земля и рушится небосвод. Видело, как мольбы людского рода призвали тёмную силу: силуэт в чёрных одеждах ступил на стволы переплетённых деревьев. Сжав в руках лук, он спускал тетиву раз за разом, сбивая по птенцу каждым выстрелом и окрашивая весь небосвод золотой кровью.
— Не надо! — впервые за сотню тысяч лет вскрикнуло Лавровое древо.
Оно не ведало чужих языков и умело изъясняться лишь с себе подобными, но вложило в этот зов столь огромную силу, что подломленные переплетённые деревья услышали его. Они состояли из двух стволов — мужа и жены, — и их слабый, угасающий голос звучал сплетением мужских и женских интонаций, будто они были единым целым и в жизни, и в смерти:
— Естественный отбор… Владыки, взращённые в неге и роскоши, рано или поздно уступают место другим. Такова… судьба. Ты не сможешь вмешаться. Забери его и уходи!
Лавровое древо оторопело:
— Ты вообще кто такой? И про кого говоришь?
«Ты же сам меня оттузил! С какой стати я должен тебе помогать? Головой тронулся?»
В действительности древо имело в виду простой посыл: «Ты кто вообще такой, чтобы мне указывать? Захочу — вмешаюсь, захочу — нет, не твоего ума дело!»
Однако переплетённый исполин не уловил скрытого раздражения и лишь отчаянно выдохнул дуэтом мужского баса и женского сопрано:
— Я — Фусан… А он… Сяо Ши.
Обычное стосаженное дерево обладает корнями, в два-три раза превышающими его высоту. Древо Фусан же превосходило сотню саженей во много раз, и корневая его система простиралась на невиданную глубину. В этот миг иссохший, покрытый свежей землёй корень вырвался из-под дернового слоя и вытолкнул вперёд яйцо, бережно сжатое в деревянном кольце.
То было обыкновенное на вид белое яйцо с полупрозрачной скорлупой, сквозь которую пробивался алый отсвет. Если подойти ближе, можно было ощутить исходящий от него пылающий жар.
Лавровое древо лишь фыркнуло. «Всякую дрянь мне суёшь? Я тебе что, утильщик?»
К тому же оно давным-давно испытывало к Фусану глухую неприязнь: мало того что тот в своё время натравил на него толпу, так у него ещё и птиц было аж девять штук! Девять! А у него — ни одной!
«Что ещё за дурацкий шар? Счас как зашибу веткой…»
Древо страдало от раздражения. Оно помышляло спасти пару птенцов, но слова Фусана звучали слишком убедительно — вмешательство грозило обернуться катастрофой. Хоть Лавровое древо и вело домоседский образ жизни, глупцом оно не было, иначе не дожило бы до столь преклонных лет. Любое растение инстинктивно чует приближение опасности, и внутреннее чутьё подсказывало: влезешь — сложишь голову.
Но этот шар… С какой стати охранять чужие пожитки?!
Лавровое древо замахнулось гибкой ветвью, намереваясь смахнуть яйцо прочь…
И в то же мгновение белая сфера, лишившись привычного тепла родного древа, тревожно колыхнулась. Сквозь полупрозрачную аловатую скорлупу проступил крошечный силуэт птенца.
Запертая внутри кроха тоненько, жалобно заверещала, призывая уходящие в землю корни Фусана.
Занесённая ветвь моментально застыла в воздухе. В следующий миг, совершив лихой пируэт, древо подхватило яйцо, бережно укутав его в листву. Не ждя дополнительных просьб от Фусана, оно, точно сорвавший куш воришка, без единого слова прижало сокровище к себе и задало дёру!
Птица! Настоящая!
Лавровое древо прекрасно узнало этот образ — тот самый алый птенец. Вот только малыш ещё не проклюнулся: то ли задерживался в развитии, то ли просто запаздывал. Его братьям уже покорялись небеса, а он всё ещё пищал в скорлупе. Возможно, он родился слабым и никогда не сравняется по силе со старшими.
Но какая разница?! Главное — это ПТИЦА!
Фусан сам отдал его! Отныне этот птенец — ЕГО!
Малыш будет спать на его мягких листьях, его ветви станут ему колыбелью! Разве это не в тысячу раз уютнее, чем голые, сухие сучья этого старого дурака Фусана? Этим птенцам просто не с чем было сравнивать! На этот раз Лавровое древо докажет своё превосходство и во всей красе продемонстрирует своё неотразимое обаяние!
Обняв яйцо, древо бежало без оглядки неисповедимое количество времени. Похоже, сородичи птенца проиграли ту войну: гибли птицы, с лица земли исчезали целые народы, а люди продолжали жить… Новый Владыка Небесных чертогов, узнав, что Лавровое древо умыкнуло яйцо и сберегло древнюю кровь, выслал за ним целую армию преследователей.
Устав бегать, древо плюхнулось на какую-то безжизненную, пустынную планету. Лавровое древо не умело творить великие заклинания, но целыми веками закаляло собственную плоть. Смертные так и не сумели нанести ему вреда и в конце концов просто заперли его в том бесплодном краю…
Мчались эпохи. В один из дней явился юноша по фамилии У. Получив чей-то приказ, он принялся топором рубить дерево. День за днём, год за годом… От этого бессмысленного стука древо лишь досадно вздыхало. Всё это не имело значения — лишь бы его птица благополучно проклюнулась. Но тот край оказался слишком суровым и студёным. Леденящий хлад постепенно сковал яйцо: сперва едва слышный писк затих, а затем птенец и вовсе перестал подавать признаки жизни.
В последующие столетия Лавровое древо окончательно поверило, что яйцо погибло.
Спрятав его глубоко в земле среди корней, оно погрузилось в беспросветный, тяжёлый сон. А когда наконец очнулось, вокруг возвышался пышный дворец, кишели ненавистные люди, а под корнями простирались резные нефриты и мрамор. Времена изменились до неузнаваемости. Всё исчезло… Исчезло и его яйцо.
Но сквозь пелену забытья оно едва уловимо ощутило родное благоухание. Росток жизни был так слаб, что, окончательно воспрянув ото сна, Лавровое древо еле поверило собственным глазам.
Почему его яйцо стало таким круглобоким и упитанным?! Никакого величия, никакой золотистой статности, коей блистали его братья…
«Даньдань… Ты чем вообще питался все эти годы?!»