В тайную обитель отправлялась сотня последователей, но назад вернулись едва ли шестьдесят.
В главном зале висела тяжелая, скорбная тишина. Выжившие ученики замерли, охваченные горечью и праведным гневом. Старший ученик — личный последователь настоятеля по имени Цинь Ланьцзюнь — выступил вперед и от лица всех поведал о невзгодах, выпавших на их долю за прошедшие полгода.
Выяснилось, что таинственное угодье, казавшееся поначалу лишь заброшенным пристанищем древних бессмертных, в самых недрах своих скрывало Пагоду Укрощения Демонов. В давние времена даос Тяньи по повелению Великого Верховного Владыки одолел в землях Шу нечисть и заточил Шесть Князей-Демонов в Северном Фэнду, а Восемь Генералов-Демонов изгнал в бесплодные пустыни Запада. Однако один из князей — Владыка демонов Северного неба — проявил низкую хитрость. Он успел отделить от себя воплощение и сбежал от карающей руки, продолжив сеять смуту среди людей. Впоследствии то демоническое воплощение обступили со всех сторон и сразили древние бессмертные; сущность его запечатали в старинном нефрите и погребли под той самой пагодой.
Требовалось лишь время, чтобы чистая духоносная сила неба и земли постепенно испепелила скверну. Но во время поисков сокровищ один из учеников по роковой случайности проник в Пагоду Укрощения Демонов. Поддавшись бесовскому шепоту и дурману, он сорвал печать.
Владыка демонов Северного неба обладал губительным даром: он туманил разум, разжигал низменные страсти, питался алчностью и заставлял вспыхивать слепую ярость. Смутив дух тех учеников, в чьих сердцах и прежде таилась зависть или затаенная обида, он стравил их между собой. Если бы не Юнь Ци, вовремя чуявший недоброе и вступивший в бой, нечистый дух окончательно сокрушил бы их даосское естество и уничтожил каждого.
— Старший дядя в одиночку сражался с этим чудовищем трое суток, — произнес Цинь Ланьцзюнь, и голос его пресекся, а на глаза навернулись слезы. — Но демонический владыка впитал слишком много людской греховности и алчности. Силы его возросли неимоверно, он разил наравне с дядей. Тварь пыталась извести нас, и если бы дядя не заслонил учеников собственным телом, мы бы давно...
Он сглотнул подступивший к горлу ком и продолжить смог не сразу:
— В конце концов дядя сумел рассечь пространство и пробить для нас путь наружу, а сам испил собственной крови, начертав Печать Подчинения Демонов, чтобы удержать владыку внутри. Из-за этого скверна вошла в его плоть, дядя получил страшные раны. К счастью, на обратном пути нам встретилась Яо Чжихань из Дворца Юньху. Она поделилась высшей Пилюлей Изгнания Демонов и удержала биение его сердца, не позволив тьме окончательно поглотить разум...
Яо Чжихань склонилась в изящном поклоне перед настоятелем монастыря Цзюцин и присутствующими старейшинами:
— Сражение со скверной и защита правого дела — святой долг каждого, кто ступил на Путь. Юнь Ци без колебаний пожертвовал собой ради спасения молодых духовных собратьев, так могла ли я пройти мимо?
Голос её звучал подобно серебряному колокольчику, а взоры напоминали чистый прозрачный хрусталь.
— В ближайшие дни ни в коем случае нельзя прекращать прием Пилюль Изгнания Демонов. Пока скверна не выжжена до капли, остается опасность для даосского первоисточника. Позвольте мне остаться в вашей обители на некоторое время, дабы я могла предложить свою скромную помощь.
Пока они вершили судьбу моего наставника, я — его единственный ученик — стоял неподвижно, будто окаменев. Бледное, лишенное красок лицо учителя и его крепко сомкнутые веки непрестанно стояли у меня перед глазами. В голове стучали лишь сокрушительные слова: «проникновение скверны», «помрачение разума».
Когда я опомнился, Яо Чжихань уже препроводили в покои для гостей на Острове Парящей Луны, чтобы ей было удобнее наблюдать за состоянием учителя.
Рядом с ним неустанно находился и Старейшина Байцао. День за днем он втыкал в тело учителя серебряные иглы, удерживая ядовитую тьму от проникновения в сокровенные органы. По его словам, лишь несокрушимый даосский дух и высочайший уровень самосовершенствования спасли наставника — любой иной заготовитель духовного пути под напором демонической силы владыки уже давно изныл бы от боли, разорвав собственные жилы, или окончательно лишился бы рассудка.
Старейшина Тяньянь лишь тяжело вздыхал:
— Перед самым их отбытием я гадал и видел, что его ждет великое испытание. Так оно и вышло. Коли сумеет одолеть эту невзгоду — воспарит к небесам в ярком свете и станет бессмертным. Нет худа без добра. Вот только рок его отмечен печатью крови и разрушения. Преодолеть искушение сердца ему будет во сто крат тяжелее, чем любому из нас.
Я не ведал ни врачебного искусства, ни тайн небесных гаданий. За прошедшие годы я прошел путь от бессмысленного древесного духа до существования, едва познавшего законы людского мира. Я сознавал: все мои знания бесполезны перед лицом недуга учителя. Но пока он не открывал глаз, я стеной стоял у входа в его пещеру. Глядя на мелькающие силуэты врачевателей и старейшин, я чувствовал себя так, словно меня бросили в недра Горящего Ада. Небо казалось слепящим пламенем, земля — раскаленным железом, а душа разрывалась от бессильной тоски и тревоги.
В этом исступлении, не находя себе места, я едва не забыл, что мой друг Ли Шисю едва не погиб в той же бойне. Лишь когда к моим ногам опустился его талисман передачи вести, меня обдало холодным стыдом: все мои мысли без остатка были отданы лишь наставнику. Сгорая от вины, я устремился к беседке на задней горе, где мы условились встретиться.
Шисю уже ждал меня. Говорил он отрывисто, сжато, без лишних предисловий выложив то, о чем умолчали остальные. Оказывается, во время битвы демоническая скверна вырвалась наружу и туманила умы стоящих поблизости учеников монастыря Цзюцин, заставляя их слепо разить друг друга. Учитель оказался зажат между двух огней: опасаясь навредить безвинным соратникам, он связывал себя по рукам и ногам, отчего и принял на себя основной удар.
— Но ни на меня, ни на тех, кто стоял рядом со мной, эта тьма не подействовала, — Шисю огляделся и сбавил голос. — Сперва я подумал, что у кого-то из старших при себе защитный артефакт. А потом понял: преграда исходила от меня самого.
Он достал из-за пазухи сухой корешок — то самое придаточное дыхательное коленце, что я подарил ему перед походом.
— Я носил эту веточку при себе. Все те дни она буквально горела на груди. А когда я улучил минуту и вытащил её... представляешь, она вся почернела, будто досуха напилась демонической скверны! Я не осмелился никому показать её и снова спрятал.
Демоническая цзи — самая темная, скверная сила под луной. Даже умудренным мужам приходится оберегать свои меридианы, дабы не нарушить равновесие Инь и Ян. А мой побег не просто впитал эту тьму, но спустя время снова очистился, вернув первозданный вид! Шисю не мог не испугаться такого дива.
— Не знаю, благо это или проклятие, но ты должен знать, — лицо Ли Шисю впервые на моей памяти стало предельно строгим, лишенным и тени привычной беспечности. — Дело крайне опасное. Никому не обмолвись ни словом! Для одних ты станешь бесценным спасительным снадобьем, а для других — опасной тварью, пожирающей скверну. Людское сердце — бездонный омут, в нем таится такое, чего мы с тобой и во сне не видывали. Кроме тех, кому веришь пуще себя, никому не открывайся.
От его слов сердце мое забилось чаще. Не знаю, что поразило меня сильнее — необычайная природа моего тела или то, с какой искренней заботой Шисю предостерегал меня. Он желал мне только добра. Я глубоко, от всего сердца поблагодарил его.
— Это я должен тебя благодарить, — усмехнулся он. — Кабы не твоя ветка, я бы тоже потерял разум и превратился в калеку.
Он попытался вернуть мне росток, но я уперся: пусть оставляет себе. Коли росток способен поглощать скверну, он послужит ему надежным оберегом. Я предложил отдать ему свежий побег взамен, но Шисю решительно отказался.
— Помни, что я сказал! Не хочу я однажды увидеть, как моего брата обдерут дочиста на снадобья!
Его слова вызвали у меня невольную улыбку. Обдерет ли кто меня или нет — вопрос иной, но всё же я был не просто куском древесины, а духовным древом на стадии Формирования Ядра. Если бы я захотел, я мог бы раскинуть крону на сотню чжанов за единственный день!
Да. Я способен на это.
Расставшись с Ли Шисю, я в одиночестве вернулся на Остров Парящей Луны. До самой полуночи я простоял у входа в пещеру учителя. Лишь когда мое духовное чутье окончательно подтвердило, что кругом нет ни души, я переступил порог.
Я входил в обитель наставника не впервые, но всякий раз дух мой трепетал. Были в этом трепете и робость, и смущение, и нечто большее... Но в эту ночь шаг мой был тверд как никогда. Выход, который я тщетно искал столько дней, был прямо передо мной.
Я хотел отплатить учителю.
Пусть трава не в силах воздать весеннему солнцу за его тепло, но даже ворон возвращается, чтобы прокормить престарелых родителей. Я не надеялся сравняться с драгоценными снадобьями, но жаждал лишь одного: чтобы мои скромные силы помогли пробудиться тому, кто наделил меня разумом, вывел на истинный Путь и открыл красоту этого мира.
Дрожащими пальцами я накрыл его хладную ладонь.
Шисю говорил, что ветвь поглощает скверну сама по себе. Посему я не стал придумывать ничего лишнего: открыл все духовные меридианы своего тела и потянул витавшую в нем силу в себя — точно так же, как прежде впитывал чистую духоносную цзи неба и земли.
И тогда скверна действительно отозвалась. Едва ощутимая струйка чужеродной, ядовитой тьмы проникла в мои жилы. Это ощущение было невероятно тяжелым и нечистым. Скверна вползала медленно, точно ядовитая сороконожка, причиняя нестерпимую боль. Казалось, будто тупая пила медленно въедается в мое естество или тысячи лютых муравьев въедаются в само сердце моего древесного ствола, устраивая там свое гнездо.
Так вот что чувствовал учитель всё это время...
Я стиснул зубы и позволил демонической тьме литься дальше. Должно быть, густая, чистая жизненная сила духовного древа оказалась для неё слишком лакомым кусочком. Демоническая цзи неторопливо, но с жадностью перетекала в мое тело.
Постепенно пульс учителя стал ровнее и отчетливее, к кожным покровам вернулось живое тепло. Внезапно его ресницы едва заметно вздрогнули — казалось, он вот-вот откроет глаза.
Охваченный паническим страхом, я мгновенно разжал пальцы и метнулся прочь. Изнывая от жгучей боли и неся в себе мутную демоническую скверну, я устремился в собственную пещеру.
Наступал час Кролика, на востоке уже пробивалась бледная полоса рассвета. Мое духовное чутье донесло движения со стороны гостевых покоев, и я поспешно свернул восприятие.
Смыкая глаза в нестерпимой муке, я погрузился в глухую медитацию.