Сюн Гоцян принадлежал к той категории режиссёров, чьи имена редки в заголовках светской хроники. Он снимал реалистическую прозу жизни — жёсткую, нелицеприятную, совершенно не имевшую спроса у массового зрителя.
Впрочем, за свои десять с лишним лет в профессии Гоцян пробовал разное: хватался за мистику, детективные сюжеты, истории о путешествиях во времени. Однако всякий раз, глядя на отснятый материал, он испытывал лишь глухое разочарование. То было беспомощное подражание чужим находкам. Обладая неукротимыми творческими амбициями, Старик Сюн в какой-то момент зарёкся идти на поводу у моды.
Были времена, когда он желчно проклинал весь кинематографический мир. Каких-то десять лет назад истории о простых людях находили живой отклик у публики. А нынче на экранах царила сплошная сумятица — вычурные псевдоисторические мелодрамы да сказочное фэнтези, превратившие его работы в музейные экспонаты.
И всё же Сюн Гоцян свято верил: человек должен крепко стоять на земле. Реализм не умирает. С этой убеждённостью он из года в год получал отказ за отказом, обивая пороги продюсеров. Лишь благодаря близкому другу, сценаристу Цун Шэну, находившему для него подработки в документалистике, Гоцяну удавалось перебиваться с хлеба на воду.
Неудачи постепенно сбили с него спесь и закалили характер. Кое-что Сюн Гоцян понял отчётливо: если картина не находит отклика, виной тому целый комплекс причин. Дело не только в жанровых предпочтениях, но и в глубочайшем кризисе актёрской школы.
Сравнить ли нынешних «красавчиков» с теми, кто держал сцену десятилетие назад? Едва ли. Попробуй заставь современную избалованную звезду сыграть работягу с социального дна — поклонники в жизни этого не простят! Новое поколение выросло в тепле и сытости; откуда взяться достоверности в драме о человеческом горе?
В социологии это именуют эффектом Матфея: тот, кто от рождения наделён яркой внешностью, с малых лет купается во внимании и привыкает двигаться по жизни без помех. Среди нынешних кумиров публики этот феномен проявлялся во всей красе. Некоторые из них, возможно, и искренне хотели сыграть глубокую роль, но, привыкнув к шелкам и изысканным кушаньям, выдать достоверное страдальческое выражение не могли. Требовать от принца, чтобы он убедительно изобразил нищего, заходящегося в рыданиях, было попросту нелепо.
За посиделками Сюн Гоцян без конца изливал душу Цун Шэну. Он годами бережно хранил безупречный сценарий, вынашивая мечту превратить его в большое кино, да вот беда: инвесторы наотрез отказывались давать деньги без узнаваемого «медийного лица» в главной роли, опасаясь убытков. Старик Сюн глушил горечь горькой и чувствовал полнейшее бессилие.
И вот сегодня Цун Шэн явился с добрыми вестями: он нашел подходящего кандидата.
Друг показал ему короткую видеозапись с кастинга. Качество съёмки оставляло желать лучшего — любительский ракурс, скромный интерьер, — но парень в кадре начисто перечёркивал несовершенство обстановки. От его игры веяло такой колоссальной драматической силой, что экран едва не трещал по швам.
Сюн Гоцян мгновенно узнал юношу. Это же тот самый парень, сыгравший Цинь Си в «Хрониках созидания небес»! Как его бишь...
— Гу Линьдун.
Цун Шэн с улыбкой налил по рюмке себе и другу.
— Хоть он и молод, а закваска получше, чем у многих ветеранов. Есть в нём этакая редкая для нынешней молодёжи жила... Словом, стержень, который так сразу и не опишешь.
Гоцян отреагировал так, словно наткнулся на сокровище. Он тут же стал умолять сценариста устроить встречу за ужином: надо присмотреться, потолковать, прикинуть шансы!
— Да не гони ты лошадей! — смеялся Цун Шэн. — Парень сейчас нарасхват, да и сценарий твой может его не зацепить.
Старик Сюн озабоченно поскрёб лысину:
— Да шут с ним, ты хоть текстуру ему пошли, пусть прочтёт!
Через три дня пришёл ответ: согласие на встречу получено.
Цун Шэн организовал ужин в отдельном кабинете ресторана. Сюн Гоцян настраивался на долгое ожидание, однако не успел он как следует усесться, как дверь распахнулась.
Первым вошёл тот, о ком Гоцян грёзил последние дни, — Гу Линьдун. Вживую он выглядел ещё внушительнее, чем на экране: статный, высокий, с выправкой, при виде которой в голове у директора Сюна мгновенно засияли благосклонные улыбки инвесторов.
Следом шагнул его спутник, с первого взгляда располагавший к себе. Опрятный, собранный юноша с удивительно чистым, ясным взглядом. Он вежливо поклонился и протянул визитную карточку, представившись менеджером Гу Линьдуна — Хэ Жуном.
Старик Сюн гостеприимно усадил гостей и велел официанту немедленно подавать блюда. Цун Шэн, мастер разряжать обстановку, с первых минут завязал непринужденную беседу. Гу Линьдун, под стать своей суровой внешности, был скупым на слова. Зато его менеджер охотно поддерживал разговор, со вниманием выслушивая собеседников. Видя перед собой молодых и толковых ребят, Сюн Гоцян решил опустить протокольные любезности и выложил карты на стол:
— Ну что, друзья, как вам сценарий? Есть интерес?
Гости помешкали с ответом. Цун Шэн тут же решил подбросить дров в огонь:
— Старик Сюн берёг эту историю несколько лет, точно Волопас, ждущий свою Ткачиху. Сами понимаете, материал непростой. Снять такое сложно, да и кассовых сборов ждать не приходится — кто же пойдёт в кинотеатр в праздники за порцией беспросветной тоски?
Сценарист сделал глоток чая и добавил:
— Но история вышла превосходная. Скажу честно: я и сам мечтаю увидеть её на большом экране.
Сюжет вращался вокруг немого старьёвщика по имени А-Лю. С трудом, на гроши от сбора макулатуры и бутылок, он вырастил единственную дочь. Но случилась трагедия: возвращаясь с работы, девушка стала жертвой нелегального таксиста, который после убийства бросил машину и скрылся в другом регионе. Местная полиция, покрутившись безрезультатно, положила дело на полку. И тогда безутешный отец отправляется на поиски убийцы своими силами. Перебираясь из города в город, он перебивается ветошью, показывает прохожим портрет из ориентировки и на собственной шкуре познаёт всю меру человеческого милосердия и жестокости.
— Вы и сами понимаете, роль чертовски сложная, — вздохнул Сюн Гоцян. — Тут нужен и жизненный багаж, и высший актёрский пилотаж. Ни единой реплики за весь фильм! Всё держится исключительно на взгляде, мимике и пластике. Но если кто-то сумеет вдохнуть жизнь в этого А-Лю... Даю зуб: статуэтка за лучшую мужскую роль у него в кармане.
Браться за подобное — огромный риск. Даже опытные мэтры поостереглись бы: шаг влево, шаг вправо — и вместо глубокой драмы выйдет фальшивое кривлянье.
В этот момент тишину нарушил Хэ Жун:
— Директор Сюн, какую главную мысль, по-вашему, должен донести герой?
Режиссёр ненадолго смешался. Он ждал вопросов о том, почему выбор пал именно на Гу Линьдуна, но менеджер зашёл с абсолютно иной стороны. Сюн Гоцян ответил предельно серьёзно:
— Отцовскую любовь. Связь по крови, которую не способны разорвать даже хладные объятия смерти.
Он сделал паузу, собираясь с мыслями:
— По сюжету дочь погибает в самом начале, и воспоминания о ней идут ретроспективой. Отцу предстоит взаимодействовать с «дочерью» на самых разных этапах её взросления. Именно эта непреходящая любовь толкает его вперёд, заставляя становиться невольным свидетелем чужих семейных драм и радостей.
Сюн Гоцян понизил голос, продолжая:
— А-Лю — человек с самого дна. У него нет ни гроша, ни образования, внешне он кажется куда несчастнее любого из нас. Но духом он сильнее большинства. Отцовский долг возвышает его над физическим увечьем и преодолевает любые преграды. В этом персонаже сплелись воедино крайняя слабость и невероятная мощь, что создаёт потрясающее драматическое напряжение.
Гоцян перевёл взгляд на молчаливого актёра:
— Я понимаю ваши сомнения. Для двадцатилетнего парня, у которого ещё нет своих детей, эта задача кажется неподъёмной. И всё же я прошу вас подумать. Дайте шанс мне, этому сценарию и, главное, самому себе.
Гу Линьдун долго всматривался в лицо режиссёра, а затем неторопливо произнёс:
— Хорошо. Я подумаю.
Тяжёлый камень словно свалился с души Сюна. Больше всего он боялся категорического отказа, а раз есть время на раздумья — надежда жива! Распалившись от радости, Старик Сюн вознамерился тут же откупорить бутылку крепкого байцзю, чтобы скрепить уговор по-мужски, но его остановили.
— Прошу прощения, но мне сегодня за руль, — ровным, но не допускающим возражений тоном проговорил Гу Линьдун.
Сюн Гоцян весело отмахнулся:
— Экая беда! Сам не пьёшь — пусть менеджер за тебя отдувается! Молодёжи полезно закалять печень, вам ещё жить да жить!
Однако в голосе Линьдуна прорезался стальной оттенок:
— Ему тоже нельзя. У него в последнее время проблемы с желудком. Никакого алкоголя.
Режиссёр от неожиданности замер с поднятой рукой. Цун Шэн тут же подхватил инициативу, спасая положение:
— Ладно-ладно, не кипятись! Мы со стариком Сюном и вдвоём справимся. Эй, Гоцян, ты чего к молодёжи пристал? Наливай себе и пей штрафную!
Вечер завершился в атмосфере шумного веселья и хмельного душевного тепла. Цун Шэн расплатился по счёту и под руки вывел из заведения докрасна напившегося режиссёра, на прощание тепло пообещав вскоре снова встретиться для плодотворной работы.