Пламя бушевало три дня и три ночи подряд. Огненный сполох застелил небосвод с такой силой, что жители у подножия гор в страхе гадали, какая страшная беда обрушилась на Монастырь Цзюцин. Сюань Юнь, стянутый по рукам и ногам путами, сдерживающими бессмертных, мог лишь беспомощно наблюдать, как ревущий пожар, застилавший солнце, постепенно угасает, сжимается и окончательно уползает обратно в печь.
Внутри тигеля не осталось ничего, кроме крошечной искры. Ни золотой пилюли, ни горстки пепла — ровным счётом ничего.
Иначе и быть не могло. В печи пылало Пламя Цюн — самое чистое и непреклонное пламя воплощённого янь во всех Трёх Мирах. Оно способно было испепелить даже Ивовую Ветвь Гуаньинь, что уж говорить о плоти и костях; даже если бы Хэ Жун обладал чистым телом бессмертного, его физическая оболочка не выдержала бы такого жара. К тому же сам он был духом древнего баньяна — самой легковоспламеняющейся древесины.
Окружившие Сюань Юня люди что-то непрестанно говорили, но он не слышал ни слова. За эти три дня его опустошённые меридианы сами собой вбирали духовную энергию неба и земли, совершая циркуляцию по небесному кругу, отчего большинство его внешних и внутренних ран исцелились без всякого лечения.
Ну разумеется. Он ведь от рождения обладал редчайшим, одним на десять тысяч лет, телом бессмертного. Если бы не искажение ци и не терзавшие разум демоны, разве смогла бы обычная скверна причинить ему вред?
Вот только у него больше ничего не осталось.
Нет. Хэ Жун не мог исчезнуть вот так бесследно. Наверняка он просто укрылся в своей обители, уйдя в закрытую медитацию, а остальные просто не смогли его найти. Да, всё именно так.
Сюань Юнь с трудом поднялся на ноги и под испуганными взглядами сородичей, словно живой мертвец, побрёл к Острову Парящей Луны. Долго-долго он мешкал у входа в гротовое поместье Хэ Жуна. Раз за разом посылал духовное чутьё, всматривался, искал хоть малейший след, пока окончательно не потерял силы сопротивляться невыносимой тоске — и, дрожа всем телом, переступил порог.
Каждую вещь, каждую мелочь в этой обители Сюань Юнь подбирал лично. Сам он давно охладел к мирским благам, но когда обустраивал жилище для Хэ Жуна, вложил в это всю душу. Оттого здесь и в отсутствие хозяина духовная энергия струилась чисто и живо, а воздух оставался безупречно свежим — любой знающий человек сразу понял бы, с какой любовью обустроен этот уголок. Но сейчас это благословенное место отозвалось в Сюань Юне леденящим ужасом, будто в самой глубине его нутра затаился глыбой льда зажжённый порох, готовый каждую секунду разнести всё вдребезги.
Пытаясь вернуть хоть каплю душевного равновесия, Сюань Юнь метался из угла в угол. Он редко заходил к Хэ Жуну и только сейчас осознал, что мальчик почти ничего не менял в убранстве. Всё оставалось точь-и-точь таким, каким Сюань Юнь передал ему в самый первый день. И личных вещей у него оказалось совсем немного: лишь четыре драгоценности письменного стола, книги да духовные талисманы.
Из-под ложа Хэ Жуна Сюань Юнь извлёк простой деревянный меч. Он уже видел его однажды: в тот день Хэ Жун прижал этот меч к груди и пришёл на Площадку Тренировки с Мечом. Сюань Юнь тогда побоялся, что острая металлическая аура клинка ранит его нежную суть, и прямо сказал, что стезю меча ему избирать не стоит. Хэ Жун тогда будто слегка удивился, но спорить не стал. И только теперь до Сюань Юня с опозданием дошло: на миг лицо ребёнка застыло, став совершенно чистым и пустым. И эта давняя пустота вдруг обернулась ледяным ливнем, шквалом обрушившимся на Сюань Юня.
Хотелось ли ему тогда сказать что-то ещё?
Неужели он и впрямь был так равнодушен к искусству меча, как показалось Сюань Юню?
С какими чувствами он прятал этот деревянный клинок под своим ложем?
И что вообще Сюань Юнь знал о нём?
Сюань Юнь сжал зубы до хруста. Он давно отказался от мирской пищи, в его теле не должно было остаться никакой скверны, но к горлу подступила тошнотворная, удушающая волна. На лбу выступил холодный пот, силы мгновенно покинули ноги, и он, точно утеряв разум, застыл, судорожно сжимая в ладонях самый обыкновенный деревянный меч.
Что же он в действительности видел в этом ребёнке?
Кошмарный, неведомый страх поднялся из самых тёмных глубин, будто морское чудовище, и уставился на него гигантскими, немигающими глазами. Этот пристальный взор пронзил его сердце насквозь.
Дрожащими пальцами Сюань Юнь стал перебирать аккуратные стопки бумаги на письменном столе. Лишь сегодня он узнал, сколько книг Хэ Жун переписал от руки в свободное время: буддийские сутры, поэтические сборники, древние сказания... Но сам мальчик, быть может, даже не замечал, что среди этого бескрайнего моря мудрости он больше двухсот раз переписал отрывки из «Канона поэзии», а одно стихотворение вывел ровно пятьдесят раз:
* «Густой тростник так изумрудно-пышен,*
Падёт роса — и станет белым инеем.
А тот, кто сердцу мил и нежно любим,
Стоит один на дальнем берегу.
Плыву ли против волн — путь к нему крут и далёк,
Плыву ли по воде — он будто замер посреди реки...»
С какими чувствами он вновь и вновь выводил эти строки?
С какими чувствами полгода ждал возвращения Сюань Юня?
И с какими чувствами после долгих месяцев ожидания встретил его тяжёлое ранение, беспамятство и холодное отчуждение?
В то же мгновение свет потух.
Мир вокруг превратился в глухую, бесконечную пустоту. Зелёные кроны, изумрудные горы, свежий ветер и ясная луна — всё мгновенно исчезло, оставив лишь непроглядный мрак и жуткие, душераздирающие стоны призраков. От этого стенания стыла кровь, дикие звери в ужасе бежали прочь, а древние созвездия срывались с небес и тонули в тёмных пучинах.
И среди этой беспросветной тьмы Сюань Юнь стоял в полном одиночестве. Ему вспомнились тёплые объятия мальчика — словно последний костёр посреди лютой ночи, вернувший тепло его застывшим членам и разбудивший жизнь в жилах. Вспомнился и нежный, робкий поцелуй — едва ощутимое прикосновение, полное такой трепетной осторожности, будто Хэ Жун на цыпочках тянулся к самой дорогой звезде в этом мире.
Как он мог принять всё это за морок, сотворённый внутренними демонами?!
Как мог не разглядеть в его глазах бездонную нежность и готовность идти до конца?!
Как он мог...
Сюань Юнь услышал плач.
Этот рыдающий звук рос, мужал, сотрясая небо и землю, будто океан слёз вобрал в себя скорбь миллиардов эпох и теперь выплёскивался наружу. Но этой боли оказалось так много, что ни небесный купол, ни подземная твердыня не способны были её удержать. Не найдя выхода, слёзы хлынули обратно — прямо в человеческое сердце, разрывая грудь, ломая внутренности, разрушая море цзи и в щепки дробя меридианы.
Кто же это так плакал?
Так отчаянно, так надрывно.
Словно рвалась плоть и исходила кровью душа, словно последний на свете кулик звал свою погибшую подругу.
Перед Сюань Юнем возникла пара чистых парчовых туфель. Он поднял голову и встретил всепонимающий, полный глубокой печали взгляд даоса Сюй Хуая.
И в этих милосердных глазах Сюань Юнь увидел собственное отражение: безумный, с налитыми кровью глазами, он стоял на коленях, а из окровавленного рта капала алая влага.
Да.
Всё именно так.
От начала и до конца: это он был полон гордыни и слепой самонадеянности, это он поддался безумным заблуждениям, и это он раз за разом отталкивал от себя единственное любимое существо.
— Я... — сквозь раздирающую боль в груди выдавил из себя Сюань Юнь. — Это всё я...
— Я сам погрузился в морок, не сумев очистить чувства от скверны...
— Я знал, что ему не суждено идти со мной по пути меча, но закрывал на это глаза...
— Знал, что от рождения лишён близких, что моя стихия Металла губительна для его стихии Дерева, но всё равно эгоистично удержал его подле себя...
— Я...
Сюань Юнь закрыл лицо руками.
— Я во всём перечил судьбе, зная, что это невозможно, но страстно желая быть с ним...
— И в итоге обрёк его на страшную кару, на лютую, бесславную смерть, развеяв его душу по ветру!
— Всё из-за меня!
— Моё нечестивое вожделение, моё безумное одиночество!
— Это всё я!
— Я погубил его!!
— Я убил Хэ Жуна!!
За окном грохнул оглушительный сухой раскат грома, и на землю обрушился стеной проливной дождь. Но даже буйство стихии не смогло заглушить этот плач. Рыдания были настолько дикими и исполненными такой нечеловеческой боли, будто человек вместе со слезами исходил остатками собственной жизни и выплёскивал саму душу.
Сюй Хуай смотрел на брата с невыносимой горечью. Он думал о том, что Учитель перед уходом доверил ему заботу о младшем брате, а он не сберёг... Если бы он только заметил раньше... Но что такое любовь? Если даже сами любящие не способны вовремя распознать её сети, как сторонний наблюдатель разпутает эти невидимые нити? Оставалось лишь скорбеть о жестокости судьбы: даже человек с такой холодной и чистой душой не смог избежать всесжигающей страсти, ставшей для него самым страшным испытанием перед вознесением.
Как найти путь, что ублажит и небо, и сердце?
И всё же, как старший брат, Сюй Хуай подавил вихрь жалости и произнёс самым твёрдым голосом, на какой был способен:
— Младший брат... Возможно, у тебя ещё осталась последняя надежда.
—...
— Божественный Огонь Шести Дин и впрямь испепеляет дух, и Хэ Жун, вероятнее всего, погиб... Но надежда ещё не угасла окончательно. Он был духом древнего древа, достигнувшим стадии Формирования Ядра, и успел сотворить Земную и Небесную души. Если хоть одна их часть сумела вырваться из огня, она неизбежно отправилась в Преисподнюю.
Встретив затуманенный слёзами взгляд Сюань Юня, Сюй Хуай чеканил каждое слово:
— Но если ты хочешь спросить о его судьбе у Великого Императора Фэнду, твоей нынешней силы не хватит... Тебе нужно пройти путь до конца, обрести бессмертие — и лишь тогда искать ответы.
Кажется, все, кроме самого Сюань Юня, понимали: это лишь милосердная ложь. Пламя Цюн было настолько беспощадным, что сжгло бы дотла даже воплощение демонического владыки — где уж скромному духу Хэ Жуна спастись от такой небесной кары? Но Сюань Юнь, задыхаясь от горя, судорожно вцепился в эту призрачную соломинку.
С израненным, разбитым вдребезги сердцем он ушёл в глубины обители и замкнулся от всего мира.
И каковой же была ирония судьбы: пока его дух пребывал в полном омертвении, духовная сила после перенесённого испытания стала расти с невероятной, невиданной прежде скоростью. Всего за пятьдесят лет он преодолел ступени культивации и ступил на стадию Великого Совершенства. Его физическое тело и метафизическая суть окончательно слились воедино. А на девяностом году медитации над Островом Парящей Луны разверзлись небеса, обрушив восемьдесят один удар молнии, едва не разрушивший остров до основания. Но Сюань Юнь выстоял. Сжимая в руке Копьё Юйгэ, он ступил на тучи и совершил дневное вознесение, навсегда сбросив скверну и обретя истинное тело бессмертного.
Вот только на этом теле остался вечный шрам.
Левая половина лица Сюань Юня превратилась в обугленное, страшное месиво, разительно контрастировавшее с безупречной красотой правой стороны. Каждый, кто видел его впервые, в страхе отпрядывал, думая, что перед ним восстал из мёртвых полуживой демон. Но для самого Сюань Юня этот шрам был единственным доказательством того, что Хэ Жун не исчез окончательно. Он всё ещё жил — в ужасе чужих взглядов, в его собственном израненном сердце и в каждом иссушающем сны воспоминании.
Первым делом после обретения божественного статуса Сюань Юнь устремился в Северный Фэнду. Он не стал сразу беспокоить Владыку Преисподней, а отыскал истинную суть Тёмного Короля Демонов. Тот поначалу отнекивался, отнекиваясь от всех обвинений, но после того как Сюань Юнь прожёг его насквозь молниями, вынужден был выложить всю правду.
Оказалось, его земное воплощение, пробыв в заточении долгие годы, обрело собственный разум, но связь с первоисточником сохранялась. Все чувства и смерть воплощения мгновенно отозвались в теле демона. Почувствовав, как его форму живьём сжигает пламя, Король Демонов приходил в неистовое бешенство и мечтал разорвать обидчика на куски. Однако он тут же обнаружил, что душа того духа так и не прибыла в подземное царство.
— Нет его! Правда нет! Если бы его душа попала сюда, я бы давно схватил её, чтобы отомстить за сгоревшую плоть! С чего бы мне медлить?!
Сюань Юнь застыл на месте, поражённый этим громом. Позже Великий Император Фэнду дал точно такой же ответ.
Последний тлеющий уголёк надежды окончательно угас. В глазах Сюань Юня потемнело, и он больше не смог вымолвить ни слова.