Хэ Жун впервые собственными глазами видел, как играет Гу Линьдун.
Эта сцена гибели во имя любви всегда оставалась ключевым, самым эмоциональным эпизодом сценария, и Жун тщательно к ней готовился. Он не раз представлял, как Линьдун воплотит её на экране, но тот никогда не репетировал при нём. Даже когда победил на пробах, не обронил ни слова.
Монтируя ролики, Жун изучил Гу Линьдуна вдоль и поперёк: молчаливого, разгневанного, тишины и страсти. Кадр за кадром он разбирал его игру, вглядываясь в детали, и волей-неволей вспоминал графа Дэвиса. Однако в Линьдуне появилось нечто уловимое лишь на грани чувств. Словно древний бронзовый венец, поднятый из глубины веков: узоры и величие не угасли, но время уже оставило на нём свой патинированный след.
Сейчас, перед объективами камер, Гу Линьдун полностью растворился в роли. В каждом движении продыхивалась непреклонная решимость полководца. Месяц изнурительных тренировок преобразил его, придав облику чеканную выправку и стальную стать. Но играл он сдержанно, скупо, будто пытаясь вложить всю накопившуюся боль и нерастраченную любовь в один-единственный взгляд на мёртвую жену.
Этот взгляд пробил защиту Хэ Жуна насквозь.
Голова пошла кругом, сердце бешено заколотилось в груди. Яростное, бескомпромиссное чувство стремительным потоком ворвалось в душу, заставляя грудную клетку сжиматься от почти физической боли.
Сжимая в объятиях тело супруги, персонаж шаг за шагом уходил в море крови и лезвий. Смерть уже касалась его плеч, но на лице застыло умиротворение — так шагают навстречу долгожданному, абсолютному соединению.
Холодная капля пота сползла со лба Хэ Жуна, обжигая глаз. В ушах возник оглушительный гул: тысячи чужих голосов в один миг ворвались в сознание, сбивая с ног и сталкивая с кресла.
Хэ Жун очнулся посреди проливного дождя.
Совсем рядом высилась гигантская усадьба, где прежде царили свет и тепло. Теперь же её поглотила непроглядная, безжизненная тьма ливня. Нигде не было видно слуг, привычно улыбавшихся при встрече. Само здание казалось обугленным скелетом после жестокого пожара — повсюду виднелись следы разрухи.
Сквозь пелену дождя Жун разглядел толпу незнакомцев. Ворвавшись в поместье, они выкрикивали проклятия, обвиняя графа Дэвиса в укрывательстве демонов, истреблении мирян и ереси. Возглавлял этот бесноватый сброд не кто иной, как дядя господина Дэвиса — Дуглас. Он во всеуслышание обвинял племянника в жестокости, в том, что тот годами выжимал соки из простолюдинов и даже убил двух собственных невест ради сохранения богатств. Строя из себя праведника, чья совесть больше не могла терпеть злодейств, Дуглас объявлял, что карает родственника во имя высшей справедливости.
То была не просто трагедия — то был пир грабителей и лицемеров, сплошная, отвратительная ложь.
Кошмарный сон.
Жуну отчаянно хотелось верить, что это лишь дурной сон, но разум жестоко твердил: всё произошло на самом деле. Едва он посчитал, что миновал опасность, и со спокойной душой покинул игровой мир, на этих добрых людей обрушилась беда. Чудовища в человеческом обличье проникли в поместье, воспользовавшись его уходом, и испепелили всё светлое, что здесь было.
Дрожа всем телом, Жун сквозь плотную стену дождя отчётливо видел, как оскаленные гиены, прикрываясь надуманными обвинениями, разом накинулись на графа Дэвиса и сбили его с ног.
Жун порывался рвануться вперёд, но неведомая сила сковала его по рукам и ногам. Он мог лишь беспомощно наблюдать, как алая кровь окрашивает чёрные рога Дэвиса, образуя подобие тернового венца. Невероятное, удушающее отчаяние сковало грудь. Из последних сил вырываясь из невидимых пут, он тянул руку к графу.
И тогда, среди грязи и крови, Дэвис медленно открыл глаза.
Хэ Жун замер.
Каким же неземным светом лучился этот взгляд! Даже среди непроглядного мрака его золотые глаза сияли кротким, чистым серебром луны, словно и вправду отражая силуэт Жуна.
Сквозь гибельный шум ливня, сквозь грань между явью и вымыслом они вновь нашли друг друга.
— Признай вину, паршивый еретик! — взвизгнул кто-то в толпе.
Тёмный владыка лишь тихо, едва слышно вздохнул:
— На мне нет вины. Полюбить живую душу... Даже боги не вправе судить за это.
* * *
— Стоп! Снято! — крикнул режиссёр Кэ Жунхуа, поднимаясь из-за монитора с явным восхищением. — Идеально, с первого дубля!
Съёмочная группа будто очнулась от гипноза. Хоть о Гу Линьдуне мало кто слышал, играл он феноменально — Цинь Си в его исполнении буквально ожил! Павильон взорвался аплодисментами и одобрительными возгласами.
Линьдун быстро взялся за себя и благодарно кивнул коллегам. Лицо его оставалось бесстрастным, но в глубине глаз проскользнула надежда: он искал взглядом одного-единственного человека.
И вдруг его сердце оборвалось.
Всегда холодный и собранный менеджер сидел прямо на полу, безудержно рыдая.
Не успев даже сменить костюм, Линьдун стремительно подошёл к нему.
— Что с тобой?
Тот не откликался. Он продолжал отрешённо смотреть перед собой, пока слёзы одна за другой стекали по щекам и впитывались в ткань рубашки. Ни звука, ни всхлипа — лишь молчаливый, безудержный поток.
Гу Линьдун не обладал такой самовлюблённостью, чтобы счесть эту реакцию плодом своего актёрского гения. С Жуном происходило что-то страшное, словно он попал во власть кошмарного морока. Не колеблясь ни секунды, Линьдун поднял его на ноги и увёл в дальний, отгороженный угол павильона.
За всю жизнь Линьдуну ни разу не приходилось кого-то утешать.
Он рос в атмосфере холода и отчуждённости, совершенно не умея сближаться с людьми. Впрочем, дефектом это не считал: человек рождается в одиночестве и в одиночестве уходит на покой, а прохожие на этом пути — не более чем мимолётные тени, не стоящие душевных сил.
Однако сейчас нахлынувшие чувства словно предали его прежние убеждения. Вся его спесь испарилась, оставив лишь растерянность и метания. Слёзы этого человека вонзились в грудь острой сталью, выбивая воздух из лёгких.
— Ты как? Слышишь меня? — Он робко протянул руку и осторожно коснулся его волос, будто гладил крошечного, беспомощного котёнка. В голосе Линьдуна звучала неосознанная, заискивающая мягкость.
Хэ Жун молчал, захлёбываясь беззвучной тоской.
Это выглядело дико. Обычно Жун держался отстранённо, равнодушно к собственным невзгодам и с головой уходил в работу, будто от природы был лишён бурных эмоций. А теперь из него рвалась такая всепоглощающая скорбь, словно пыталась иссушить тело до последней капли. И от этого зрелища Линьдуна охватывал липкий страх.
— Давай попьём воды, хорошо?
Он подушечкой пальца попытался стереть влажные дорожки со щеки Жуна, но они появлялись снова и снова.
Горячие капли обжигали кожу Линьдуна, заставляя всё внутри содрогаться.
Вдруг его обдало безумным, диким порывом.
Захотелось сжать эти ледяные ладони, притянуть к себе, гладить по спине, забирая всю боль и тревогу.
Захотелось поцеловать его.
Взрыв смеха съёмочной группы неподалёку прозвучал как выстрел над ухом. Линьдун очнулся, мгновенно отпрянув назад; по спине промчался морозный пот.
Что за безумие едва не произошло?!
Тем временем Хэ Жун медленно поднял голову и посмотрел на него.
Сердце Линьдуна молотило в рёбра, в горле пересохло, а в груди клокотал неконтролируемый хаос. Он жаждал объясниться, но слова застревали в гортани, заставляя его застыть на месте в глупом замешательстве.
Однако Жун сам произнёс то, что блуждало на языке актёра.
— Извини...
Покачиваясь, юноша сделал шаг вперёд и крепко вцепился в руку Линьдуна.
— Прости меня... — повторил он. В его расширившихся зрачках дрожал хрупкий свет нерастраченных слёз, и от этого взгляда сердце Линьдуна сжалось ещё больнее.
— Прости...
Хэ Жун смотрел на того, кто помог ему выбраться из тупика, кто дал кров и надежду, и кого он сам лишил всего, скинув с вершин в бездну.
Но какой толк от этих жалких слов?
Разве можно извинениями исцелить нанесённую рану? Разве вернёшь растоптанное величие? Пусть даже в этом испытании Жун сделает Линьдуна величайшим актёром, муки, пережитые графом Дэвисом, никуда не исчезнут.
Нужно хоть что-то исправить.
Мысли Жуна метались в лихорадочном поиске.
У него не было ни гениального ума, способного просчитать всё наперёд, ни силы, чтобы перевернуть этот мир. Лишь бестелесная тень, случайно заброшенная в виртуальную реальность, безымянный скиталец, забывший собственное прошлое.
И всё же...
И всё же он отчаянно жаждал переписать эту горестную повесть, исправить роковые ошибки.
Мечтал, чтобы доброта не оставалась безнаказанной. Чтобы на смену безысходной тьме притихал очищающий дождь, оставляя после себя радугу. Чтобы люди тянулись друг к другу сквозь радость и сопереживание, а не через злобу и боль.
Мечтал...
Мечтал, что однажды сможет стать для кого-то опорой и защитой.
Хэ Жун до боли сжал пальцы Линьдуна, не отводя взгляда от его ошеломлённых глаз.
— Я...
Но в следующее мгновение сознание его погасло.