Хэ Жун чихнул и с головой зарылся в овчину, мелко дрожа всем телом. Перепады температур между днем и ночью на этом острове были чудовищными: в полдень можно было разгуливать в одной тонкой сорочке, а с наступлением сумерек холод пробирал до самых костей, заставляя усомниться в собственном существовании. Изначально система выдала каждому игроку высокотехнологичный термоспальник, но тот давным-давно ушел с молотка вместе со всем содержимым рюкзака. Пришлось закутаться плотнее, отчаянно пытаясь вернуть озябшему телу хоть каплю тепла. Госпожи Эльмы рядом не было — вечер выдался суматошным, и сидеть с ним неотлучно она не могла. Впрочем, Хэ Жун и сам бы не позволил ей остаться: он и без того доставил доброй женщине слишком много хлопот.
Сейчас главное — не слечь и не умереть от болезни... Шмыгая носом, Хэ Жун открыл интерфейс телефона и спустил сотню Очков Заслуг на жаропонижающее от простуды. Препараты из игрового магазина подействовали мгновенно: стоило проглотить таблетку, как сознание затуманилось, и он провалился в тяжелый, беспамятный сон.
В это же самое время у парадных дверей особняка господин Дэвис вместе с дворецким Альбертом провожал гостей, принося извинения за неприятный инцидент.
— Прошу простить за доставленное беспокойство. Надеюсь, эта досадная случайность не омрачила ваше удовольствие от сегодняшнего вечера.
Гости наперебой уверяли, что вечер прошел безупречно. Наконец перед господином Дэвисом с виноватым видом предстал виконт Брук, волоча за собой восьмилетнего сына.
— Это мне следует просить прощения, господин Дэвис, — сокрушенно произнес он, с силой вытолкнув вперед громко ревущего мальчишку. — Я уже во всем разобрался. Это мой негодник подбил остальных сорванцов устроить травлю вашего «питомца»! Мало того что они перевернули несколько столов, так еще и загнали бедняжку прямо в фонтан!
Если бы не приличия и необходимость держать лицо, виконт Брук без колебаний выпорол бы мерзавца прямо здесь.
Господин Дэвис нахмурился, не проронив ни слова, и тогда Альберт с неизменно радушной улыбкой взял ответ на себя:
— Юношеский задор — дело хорошее.
— Мне невыразимо жаль. Я полностью возмещу весь ущерб: и пролитый алкоголь, и разбитые безделушки.
— Вы слишком щедры, виконт Брук. Ваша дружба и доверие — лучшая награда для нас в этот вечер.
Еще раз рассыпавшись в извинениях, виконт отвесил сыну увесистый подзатыльник и в ярости покинул особняк. Альберт, подставив лицо прохладному ночному ветру, взглянул на по-прежнему мрачного господина Дэвиса:
— Чудесный выдался вечер, не правда ли?
Если бы личность Блейка фон Дэвиса можно было разложить на составляющие, добрых девяносто пять процентов пришлись бы на справедливость и непогрешимость. Желания и эмоции он считал недопустимыми примесями, подлежащими безжалостному вычищению, ведь от них не бывает ничего, кроме ошибок и убытков.
Для любого другого несправедливое обвинение в адрес слуги показалось бы сущей ерундой, но для господина Дэвиса оно означало лишь одно: поддавшись минутному гневу, он вынес неверное суждение. А это было несмываемым позором.
Дворянское воспитание не позволяло закрыть глаза на собственный промах, поэтому, едва проводив последнего гостя, хозяин поместья направился в спальню для слуг.
— Прошу прощения, милорд, но малыш сегодня слишком сильно напугался и уже уснул, — госпожа Эльма указала на постель у окна.
Там, с головой укутавшись в шкуру ягненка, лежал крошечный силуэт. Тело его непрерывно вздрагивало, будто холод не отпускал даже во сне.
— Отчего... он так боится холода?
— Должно быть, потому что у него совсем нет шерсти, милорд. То, что для нас — лишь свежий вечерний ветерок, для него ощущается ударами ледяных клинков.
«Бедное крошечное создание», — сердце госпожи Эльмы сжалось от жалости, к глазам подступили слезы.
Господин Дэвис нахмурился еще сильнее:
— Он ведь упал в фонтан... Неужели заболел?
— Я только что трогала его лоб, жара нет. Но...
Она не договорила, однако хозяин поместья понял все без слов. Их восприятие тепла и холода в корне отличалось от ощущений этого существа. Даже если малыша бил тяжелый жар, они просто не могли этого распознать.
— Эльма, пойди за ветеринаром. Пусть осмотрит его.
Господин Дэвис не отрывал взгляда от черной макушки, виднеющейся из-под меха. В груди поднималась глухая досада.
Если этот «питомец» погибнет из-за его ошибки...
Он повернулся к окну, вглядываясь в ночную тьму, и долго не произносил ни слова.
* * *
На следующее утро Хэ Жуна разбудил щебет птиц. Лихорадка наконец отступила. Стоило ему приоткрыть глаза, как госпожа Эльма принялась громко возносить хвалу Небесам. По ее словам, посреди ночи приходил ветеринар, но из-за уникального строения тела пациента так и не осмелился прописать хоть какое-то лекарство.
— Слава Всевышнему! Господи, если бы ты не очнулся...
Обычно лоснящаяся красно-бурая шерсть госпожи Эльмы выглядела тусклой и взъерошенной. Хэ Жун понял: от беспокойства она не сомкнула глаз до самого рассвета. Немного подумав, он указал на письменный стол, попросив жестом подать бумагу и перьевую ручку.
«Спасибо вам, — выводить буквы тяжелым пером было трудно, и строчки ложились медленно. — Мне уже лучше, не переживайте».
Хэ Жун и раньше просматривал местные газеты: здешний шрифт ничем не отличался от привычного по внешнему миру, однако он не был уверен, поймут ли NPC его каракули.
Эльма вытаращила глаза, будто она узрела снизошедшее на землю божество.
— Святые угодники... Ты умеешь писать?! — она отшатнулась на шаг назад. — О милосердный Создатель, ты и вправду небесный посланник!
С истошными криками и призывами господина Альберта экономка вихрем вылетела за дверь. Впрочем, Хэ Жун ее понимал. Если бы домашний кот внезапно начал строчить сообщения на клавиатуре, любой бы лишился дара речи.
К его удивлению, вскоре порог переступил вовсе не дворецкий, а сам господин Дэвис.
Рост графа приближался к трем метрам, и его появление вмиг заполнило тесную комнату удушливым давлением. Овеянный аурой ледяного величия и благородства, он походил на грозного владыку, порожденного самой ночью. Подойдя к постели, хозяин замер, сверху вниз изучая Хэ Жуна тяжелым взглядом. Тому оставалось лишь смирно терпеть этот безмолвный досмотр.
Спустя томительную паузу господин Дэвис глухо произнес:
— Ты умеешь писать?
Хэ Жун опешил, но послушно кивнул.
— Почему молчал раньше?
Поразмыслив секунду, юноша снова взял перо:
«Я не был уверен, что вы сможете прочесть».
Граф надолго замолчал.
— Если бы ты не написал правду о вчерашнем, никто бы так ничего и не узнал.
«Правду? — растерялся Хэ Жун. — О чем это он? О том, как меня по всему залу гоняли невоспитанные сорванцы??»
Винить его за непонятливость было трудно: нормальный человек едва ли способен сразу свыкнуться с ролью комнатного зверька, так что мысль пойти и пожаловаться хозяину ему даже в голову не пришла.
Поэтому Хэ Жун торопливо нацарапал: «Прошу прощения, господин Дэвис, я правда не хотел ничего испортить».
Граф насупился, внимательно вчитываясь в аккуратные знаки.
«Впредь я буду убегать туда, где никого нет».
Хэ Жун до сих пор пребывал в полной уверенности, что господин Дэвис явился отчитать его за сорванный прием. Свое купание в фонтане и последовавшую простуду он ни в коей мере не связывал с хозяином особняка, а потому и не мог постичь истинных мотивов его визита. Сам же граф сгорал от чувства вины за несправедливый упрек, а открывшаяся правда о том, что разум этого существа превосходит собачий или кошачий, повергла его в настоящий шок.
«Если он способен писать, почему не обратился за помощью?» — недоумевал господин Дэвис. Знай он с самого начала, что Хэ Жун просто спасался от чересчур резвых барчуков, он немедленно пресек бы травлю и не счел бы это глупым озорством. И уж тем более не бросил бы беднягу одного в холодной комнате на пороге гибели.
Хэ Жун же окончательно зашел в тупик. Он никак не мог взять в толк, почему вчера метавший гром и молнии граф сегодня вдруг стоит у его кровати и говорит столь кротко. То, что его не вышвырнули на улицу и не продали в бродячий цирк чистить бананы на потеху публике, уже казалось верхом гуманизма.
Так разыгралась классическая сцена взаимного непонимания между хозяином и питомцем, знакомая каждому владельцу животных. Возвращаясь после каторжного рабочего дня, человек с упоением гладит кота и думает: «Какое же это счастье», — а кот тем временем смотрит на него и размышляет: «Ну и никчемный же мне попался раб. Приперся с пустыми лапами и снова валяется как полудохлый».
В конце концов господин Дэвис, чувствуя себя крайне неловко, поспешно удалился, оставив едва оправившегося от жара Хэ Жуна в полном недоумении.
— Альберт, мне докладывали о «Служебном отчете по классификации новых видов». Принеси его мне.
— Слушаюсь, милорд.
После этой истории госпожа Эльма окружила своего любимца еще большей заботой и лаской. В ее воображении бедняжка не просто разлучился с сородичами в младенчестве, но и страдал от крайнего истощения! Чуть дунет ветерок — и уже валится с ног! Эта ужасающая мысль терзала ее чуткое сердце, и экономка целыми днями ломала голову, чем бы подкормить кроху. Вот только желудок малыша совершенно не принимал человеческую пищу: к питательным сырым потрохам он даже не притрагивался.
«Сырая свиная печень, вы серьезно?!» — содрогался про себя Хэ Жун.
Ему хватало крошечного ломтика хлеба в день. К тому же зверек явно не любил двигаться и часами сидел неподвижно, тоскуя по родному дому. Смотреть на это без жалости было невозможно, и госпожа Эльма страстно желала найти для него хоть какое-нибудь развлечение.
Своими переживаниями она поделилась с Альбертом, а тот передал разговор милорду. Хозяин принял дело близко к сердцу: выкроив время среди бесконечных дел, он лично навестил питомца и принес ему целую стопку книг. Госпожа Эльма в очередной раз убедилась, что их граф — самый великодушный господин во всей округе. Она с радостью выделила малышу деревянный сундучок, чтобы тот берег столь ценные подарки. По большей части это оказались красочные книги сказок. Выглядели они совершенно новыми — должно быть, их заказали специально для него. Госпожа Эльма вновь и вновь от всего сердца благословляла доброту и благородство своего хозяина.