Сюань Юнь шёл не разбирая дороги. Сам не помня как, он покинул пределы Северного Фэнду и вернулся в мир смертных. Бессмысленно, не имея никакой цели, он отмеривал шаг за шагом по этой белой, пустеющей равнине бытия. Каждый шаг отзывался острой болью, будто ступни касались обнажённого лезвия, но остановиться он не смел — не ведал, какая тьма настигнет его в бездействии.
Минуло ли много времени, или прошли лишь мгновения — он не знал. Но ноги сами привели его в место, показавшееся смутно знакомым.
Цвела весна. Моросил мелкий дождь, шурша по сизым черепичным крышам и старым кирпичным стенам, окутывая тихий южный городок влажной пеленой.
В самом сердце этой безмятежной древней улочки возвышалась ветхая акация. Она жила на свете уже не одну тысячу лет и насмотрелась на человеческие радости и горести, на бессчётное множество чудных, лукавых и трагичных судеб. С годами красных лент на её ветвях становилось всё больше, а старые ленты выцветали под солнцем. Кто-то из малых детей, повзрослев, сдавал государственные экзамены и уезжал в далёкие края; кто-то из юных девиц, не дождавшись суженого, выходил за нелюбимого. Одни упрекали древо в бессилии, другие рыдали в его тени, третьи и поныне стояли под его кроной, тоскливо вглядываясь в бесконечный путь, разбивающий сердца.
И всё же за всю свою долгую жизнь древу редко доводилось видеть столь незабываемых бессмертных. Чело его было отмечено небесной благодатью, а сам он излучал такое чистое сияние, что пред ним померкла бы даже ясная луна. Смертные прохожие не замечали его присутствия, но старое дерево видело всё — и искренне радовалось встрече со знакомцем из прошлого.
Но бессмертный не произнёс ни слова. Он лишь тихо стоял под кроной, с глубокой, невыразимой скорбью взирая на мир, потонувший в дождевой пелене. Казалось, будто небесные струи — это не пролитая им слеза, а в его собственных глазах царила иссушающая пустая выжженность.
Лишь долго спустя, когда дерево уже подумало, что гость уйдёт прочь бесшумно, бессмертный разомкнул губы:
— Прежде я не понимал, отчего люди вечно чего-то жаждут, сами затягивая на своей шее петлю желаний. Считал это лишь ослеплением разума, неспособного познать покой.
Голос его звучал тихо, с едва уловимой надрывной нотой, словно печальный плач струн пипы:
— Теперь я понял. Дело вовсе не в том, что дух не ищет покоя. Просто сердце человеческое давным-давно отнято. На другом конце этой красной нити — иной человек. Шагнёт он — и сердце ступит следом. А уйдёт он слишком далеко — и в груди останется лишь звенящая пустота.
Сюань Юнь смежил веки:
— Он не вернётся... Он ушёл...
Казалось, эти несколько слов выпили из него остаток жизненных сил.
Старое дерево захотело утешить его и тихо спросило:
— Он был смертным человеком?
Бессмертный покачал головой:
— Нет. Он был таким же, как ты, — деревом. Баньяном.
— Баньян... — Дерево задумчиво зашуршало листвой. — Баньян — это хорошо. Мы ведь не люди, нам не нужны девять месяцев в материнском чреве и кровь родителей. Нас можно вырастить даже из срезанной ветви. Укоренишь в земле — и она прорастёт, даруя долгие века жизни. А уж баньян и подавно...
Сюань Юнь замер, потрясённый услышанным:
— Вырастить... из ветви?
— Именно, — кивнуло старое дерево. — Я не ведаю, какая беда постигла твой баньян, но если в этом мире уцелела хотя бы одна его веточка — для него ещё не всё потеряно.
Не успело эхо слов старого дерева затихнуть в дождевой тишине, как бессмертный перед ним бесследно исчез. Акация лишь слегка удивлённо качнула ветвями и тут же всё поняла.
Он отправился искать своё дерево.
* * *
Все эти годы Сюань Юнь был так ослеплён горем и тревогой, что ему и в голову не приходила эта мысль.
Если душа Хэ Жуна не сгорела дотла и её не было в Подземном царстве, оставалась лишь одна возможность...
В мгновение ока Сюань Юнь перенёсся в монастырь Цзюцин. Увидев его, ученики пришли в смятение: одни со всех ног бросились извещать настоятеля, другие возбуждённо зашептались. Но Сюань Юнь не задерживался ни на миг. Он устремился прямиком к Терему Собирания Звёзд, где пребывал старейшина Тяньянь.
Тяньянь изумился, узрев своего гостя, но не успел произнести и слова приветствия, как Сюань Юнь спросил без обиняков:
— Числится ли среди твоих учеников юноша по имени Ли Шисю?
Старейшина Тяньянь помедлил и тяжело кивнул.
— Могу ли я увидеть его?
Лицо старейшины омрачилось ещё сильнее. В голосе Сюань Юня зазвучали нетипичные для него торопливые, тревожные ноты:
— Возникли затруднения?
Тяньянь вздохнул:
— Шисю... этого ребёнка больше нет в живых.
Сюань Юнь застыл.
— Как вспомню о нём, сердце кровью обливается... — молвил старейшина с глубокой печалью. — Он был неимоверно смышлён, с жадностью постигал учение. Я прочил ему великое будущее, но кто мог помыслить, что он нарушит самый строгий запрет...
Старейшина Тяньянь продолжал:
— Гадание и постижение тайн бытия — это попытка заглянуть в волю Небес и выкрасть их замысел. Вступающим на наш путь не дозволено гадать без крайней нужды, а уж тем более — раскрывать Небесные тайны. Если Небесный Закон покарает за это, то в лучшем случае тебе придётся нести чужую карму, в худшем — твоё самосовершенствование прервётся, а века жизни сочтутся.
— А этот мальчик... По какой-то неведомой причине, едва начав путь и не получив должной закалки, он стал гадать снова и снова. Так он сожёг отпущенный ему срок. Ему исполнилось всего восемьдесят семь лет... Эх...
Сюань Юнь прикрыл глаза.
— Оставил ли он после себя какие-либо вещи?
— Да, его скудное имущество хранится у младшего ученика... Позволь, я сейчас же призову его сюда.
Вскоре перед ними предстал юноша с суровым, хладнокровным лицом. Поклонившись, он произнёс:
— Ученик приветствует учителя и бессмертного Сюань Юня.
Зрачки Сюань Юня мгновенно сузились. В руках ученик держал глиняный горшок, в котором укоренился воздушный корень баньяна!
— Я знал, что бессмертный Сюань Юнь явится сегодня, а потому исполняю волю старшего брата и принёс это деревце.
— И-эр, что это означает?.. — с изумлением спросил старейшина Тяньянь.
Ученик по имени Чжоу И тихо ответил:
— Старший брат не открыл вам всей правды при жизни, боялся ранить ваше сердце. Но ныне его последнее предсказание сбылось, и пришло время поведать всё.
* * *
В тот день полыхало небесное пламя, точно пришёл конец свету, озаряя монастырь Цзюцин кровавыми отсветами. Среди суетившейся, перепуганной толпы стоял один человек. Подобно Сюань Юню, он был бледней смерти и, обессиленно опустившись на землю, не мог вымолвить ни слова.
То был Ли Шисю.
Происходя из богатого рода, Ли Шисю с малых лет отличался неуёмным нравом и проказничал так, что от него стонали и люди, и животные. Попав в монастырь Цзюцин, он ничуть не изменился: озорник, болтун, любитель сочинять небылицы и разыгрывать представления в лицах. Братия бегала от него как от чумы, опасаясь стать жертвой очередного байкотворства. Но надо же было такому случиться, что в один прекрасный день он столкнулся с молчаливым, кротким Хэ Жуном, готовым терпеливо слушать каждую его глупость. Нашла коса на камень: один рад говорить, другой — слушать.
Проводя время в академической усадьбе, Ли Шисю заметил, что пусть Хэ Жун и нещедр на слова, взгляд его всегда жив и отзывается на каждую мысль. Стоило Ли Шисю заговорить о звенящих клинках и подвигах героев, как глаза Хэ Жуна загорались от восторга; а едва речь заходила о печальной гибели красавицы на заставе Мавэй, в них закипала светлая грусть. Настоящая родственная душа! Ли Шисю чувствовал себя так, будто Юй Боя встретил Чжун Цзыци — отрада вечной дружбы, запоздалое, но неоценимое счастье.
С тех пор Ли Шисю стал считать Хэ Жуна своим близким человеком. Когда Хэ Жуну досаждали обидчики, Ли Шисю прогонял их прочь; если тот проявлял наивность, невзначай давал умный совет. Ли Шисю отлично понимал, что Хэ Жун не принадлежит к человеческому роду и мало в чём с ним схож, но сердце древа было добела чистым, а помыслы — бесхитростными. Даже не попав на испытания, Хэ Жун искренне радовался удаче друга, набрал для него кучу полезных снадобий и даже уделил собственный воздушный корень, дабы защитить Ли Шисю в опасный час. Сия искренняя преданность до глубины души тронула Ли Шисю. Он поклялся себе: пусть даже потом один из них осядет в Тереме Собирания Звёзд, а второй на Острове Парящей Луны — они останутся назваными братьями навек.
Но он и помыслить не мог, что своими же руками сгубит названого брата.
Увидев в тот роковой день взвившееся до небес пламя и услышав крики о том, что древний дух дерева лишился ума и бросился в тигель печи, Ли Шисю обомлел. В голове загудело; бросив всё, он помчался к обители духовных растений. Там он увидел старейшину Закаливания Меча, в оцепенении взиравшего на пламя, и настоятеля, пытавшегося того утешить: «Младший брат, пусть ты вырвался из смертельной опасности, но скверна демонов не исчезает в одно мгновение...»
Смышлёному Ли Шисю хватило мгновения, чтобы сложить всё воедино.
Каким же дураком он был! Не расскажи он Хэ Жуну о том, что корни баньяна способны вбирать в себя демоническую скверну, разве отважился бы тот на такое безумие? Он же знал, до чего Хэ Жун доверчив и щедр к близким! Выложить ему всё без утайки — всё равно что подарить клинку плоть для утоления голода. Он сам, не ведая того, толкнул друга в огонь.
Грудь Ли Шисю разорвала лютая боль. Гнев, стыд, горечь и раскаяние застлали разум — он даже не заметил, как по щекам потекли слёзы. Пред глазами возникло детское воспоминание: маленький пёс, которого он любил без памяти, утайкой скармливая ему лучшие лакомства с обеденного стола, пока щеня не задохнулось от жадности.
И вот кошмар повторился — но стократ ужаснее! Хэ Жун был ему лучшим другом, спасительным покровом! А он отплатил за добро гибелью! В отчаянии Ли Шисю лихорадочно искал спасение: «Думай! Как спасти Хэ Жуна?! Разве пламя способно истребить всё дочиста?.. Погоди! Ведь у меня остался его воздушный корень!» Ли Шисю без оглядки ринулся обратно в Терем Собирания Звёзд.
Действовал Ли Шисю молниеносно. Первым делом он выкорчевал из горшка любимую орхидею старейшины Тяньяня — там была первоклассная духовная почва. В неё он бережно посадил корень баньяна, полил водой и втайне перенёс вазон в свою комнату. Но что делать дальше? Он метался возле горшка, ломая пальцы: «Чем ещё я могу помочь?.. Точно! Гадание!»
Хоть Ли Шисю недавно вошёл в число учеников Тяньяня, он уже освоил основы предсказаний: расклады на стеблях тысячелистника, монетах, по звуку и по образу предложенных предметов... Все они опирались на гармонию инь-ян, пяти элементов и восьми триграмм.
Посаженный корень и стал основой для гадания о жизни и смерти Хэ Жуна. Верхней триграммой стало Дерево, нижней — сторона света, где рос побег. Сложив числа предмета и направления с часом гадания, он вывел меняющуюся черту. Выпала триграмма Чжэнь-Дерево как сущность, а взаимосвязанная — Металл. Металл губит Дерево; изменённый знак предвещал беду.
Чтобы отыскать путь к спасению, росток ни в коем случае нельзя было отдавать человеку, чья стихия — Металл.
Потому Ли Шисю укрыл Хэ Жуна от чужих глаз. Хотя в монастыре поговаривали, будто старейшина Закаливания Меча затворился в глубокой печали по сгоревшему ученику, последующие гадания Ли Шисю неизменно давали один и тот же ответ. Помимо жизни и смерти, он допрашивал судьбу о будущем, о поворотах доли, о способах возрождения. Испрашивая благоприятные знаки и борясь со скорбным роком, он сумел вырвать у Небес крошечный шанс. Но постоянные вопрошания день за днём нарушили важнейшую заповедь искусства: «без нужды и срока не беспокой Небеса».
— Старший брат мнил себя мудрецом, а на деле оказался глупцом, — тихим голосом произнёс Чжоу И. — Он знал, что этот ничтожный поступок предаёт и его собственного учителя, и его самого, но продолжал идти против воли Небес. Всё потому, что так и не смог одолеть собственное чувство вины.
Чжоу И вспомнил, как однажды пьяный Ли Шисю, заливаясь слезами, сознался ему, что сгубил лучшего друга. Человек, не сходивший с ума от смеха и шуток, обнимал глиняный кувшин и плакал навзрыд, словно беспомощное дитя.
С бесстрастным лицом Чжоу И передал горшок с побегом баньяна Сюань Юню.
— Последнее гадание, сделанное братом перед смертью, предсказало ваше появление в монастыре именно в сей день и час — и сие есть благой знак. Он просил передать вам свои извинения, а также слова, адресованные Хэ Жуну:
«Когда оправишься от недуга, непременно отыщи меня. Я снова накопил столько историй, а рассказать некому — ещё немного, и они сгниют у меня в нутре!»
* * *
Тогда, под деревянным окном усадьбы, кто-то, прячась от учителя, взахлёб растолковывал предания о звоне мечей, удалых героях и нежной преданности. Рассказчик качал головой и не мог остановиться, а слушатель внимал ему затаив дыхание.
Вспыхнул миг — и никого не осталось. Лишь звонкий гул детских голосов, читающих каноны, по-прежнему плывёт над академией. Зелёные горы не меняют лика, ожидая чистых вод, — и историю предстоит досказать с самого начала.