Впоследствии Сюань Юнь не раз возвращался мыслями к словам, сказанным наставником в тот день. Даже преклонив колени перед кенотафом даоса Дунхуа, он ни на миг не прекращал искать скрытый в них глубокий смысл.
Могущественные праведники уровня даоса Дунхуа не оставляли после смерти тела: пусть их дух и рассеивался, в плоти всё равно сохранялась чистейшая духовная энергия и вековые труды самосовершенствования. Чтобы предотвратить посягательства темных заклинателей, во время заупокойного ритуала под началом Сюй Хуая останки наставника сожгли в истинном пламени. Не осталось даже пепла.
В тот день тысяча с лишним учеников монастыря Цзюцин одновременно пали ниц. Их горькие рыдания эхом разносились на сотню ли вокруг, не утихая ни на мгновение. Представители множества орденов заклинателей прибыли засвидетельствовать свое почтение. Величавая гора Лофу словно в одно мгновение облачилась в траурные белые одеяния, скорбя вместе с людьми. Каждый, кто видел это или слышал, погружался в безутешную печаль.
Однако во время церемонии Сюань Юнь, стоявший в самом конце ряда личных учеников главы, не пролил ни единой слезы. Это вызвало у многих глухой гнев, а когда ритуал завершился, проклятия и вовсе посыпались открыто:
— Проклятая звезда! Это ты свел главу в могилу! Как у тебя только совести хватает оставаться здесь?! Проваливай с горы!
Пусть даос Сюй Хуай и пресек непотребство, его заступничество лишь подлило масла в огонь. Ученики затаили ещё большую обиду, с трудом сдерживая порыв тут же расправиться с виновником гибели наставника. Сюань Юнь же не удостоил их и взглядом. Молча развернувшись, он покинул главный зал.
— Гиблое отродье! Предатель, загубивший собственного учителя!
Ночь дышала ледяной прохладой. Сюань Юнь простоял на коленях перед кенотафом целых три часа. Как только затеплится рассвет, он, следуя последней воле даоса Дунхуа, возьмёт меч и спустится в мир смертных — искать свой путь.
Образ учителя был всё так же свеж в его памяти. Сюань Юнь помнил, как наставник с теплой улыбкой гладил его по голове и говорил: «Отсутствие привязанностей, обузы и тревог помогает в самосовершенствовании, но если ты отродясь не ведал ни привязанности, ни тяжести, ни боли, как поймёшь, что значит от них освободиться?..»
Даос Дунхуа мог с самого начала бросить его на произвол судьбы во внешнем дворе или избавиться от опасного ученика, прогнав прочь. Однако он дал Сюань Юню кров, наставил на путь даосизма и проявил редкое великодушие в обучении искусству меча, позволив воплотить клинок из его духа в реальное оружие. Он был для него и учителем, и другом, и тем единственным мастером, кто по-настоящему выковал его суровый характер.
Но даже теперь Сюань Юнь не заплакал. В груди зябла оглушающая пустота. В эту длинную ночь, под холодным светом бледной луны, резкий ветер пронизывал его насквозь, оставляя лишь чувство выжженной пустыни и пронизывающий холод.
Сейчас не осень, откуда же столько опавших листьев?
Сюань Юнь поднял взгляд и увидел, как вихри листьев, подхваченные порывами ветра, кружат вокруг него, словно бескрайнее море людских скорбей. Листва осыпалась с тихим шуршанием, застилая всё вокруг — будто кто-то неустанно проливал горькие слезы над могилой вместо него самого.
"У меня нет права плакать, — подумал Сюань Юнь. — Слезы омывают душу от боли, но эта боль — мой крест. Моя карма, которую суждено нести от самого рождения".
Но древнее духовное древо не ведало его мыслей. Оно продолжало шуршать кроной, роняя мелкие листья — подобно птице Цзинвэй, пытавшейся засыпать ветками океан. Оно будто стремилось укрыть осыпающимся нефритом бесконечную ночь и заполнить зияющую брешь в его душе.
Древо ещё не знало, что завтра на рассвете Сюань Юнь уйдет.
"Растения не ведают чувств, — рассудил он. — Без привязанностей им проще расти под небесами. Мой уход для него — к лучшему".
К тому же между ними никогда не было явной связи.
И Сюань Юнь покинул гору.
Перед уходом он попрощался лишь со старшим братом, даосом Сюй Хуаем. Тот просил его не печалиться и следовать зову сердца, добавив, что если Сюань Юнь устанет, получит увечье или захочет уйти в уединённую медитацию, двери обители всегда открыты. В монастыре Цзюцин для него всегда найдется уголок.
Сюань Юнь лишь кивнул и ступил за ворота. Один, лишь с мечом за спиной — он ушел, ни разу не оглянувшись.
Так Сюань Юнь затерялся в людском водовороте. Он видел весеннее цветение, детские забавы и мирные дымы над крестьянскими лачугами; видел немощных стариков, нищих, просящих подаяние, и пышные пиры за резными воротами богачей. Смотрел, как солнце встает над океаном, затопляя всё светом, и слышал, как ночью по опустевшим улицам бродят неупокоенные духи.
Одним взмахом клинка он разил нечисть, сражался с темными заклинателями и запечатывал злых духов под толщей горы Тайшань. А когда людская молва слагала о нём хвалы, он молча уходил дальше — искать затерянные обители бессмертных в облачных высях.
На этом пути ему встречались и засады, и алчные искатели сокровищ, и лицемеры, жаждавшие лишь славы и выгоды. Но мир был бескраен: на Восточном море русалки проливали слезы, превращавшиеся в жемчуг; на Северном океане исполинская рыба превращалась в птицу Пэн, взмывая к небесам; величественные руины Лоуланя поражали суровой красотой, а в южных краях уже тысячу лет стояла древняя акация. На её ветвях аловым морем трепетали тысячи алых лент — люди молили о любви, о чинах или о возвращении близких.
Сюань Юнь поднял взор на этот красный океан и спросил дерево, не устало ли оно от людских надежд.
Древо ответило: «Страсть есть плен. Люди сами затворяют себя в клетках выгоды, привязанностей и собственного эго. А у меня нет желаний, отчего же мне уставать?»
Покинув древний городок, Сюань Юнь ушел глубже в горы, достал артефакты и погрузился в глубокую медитацию. К тому моменту он достиг поздней стадии Сокрушения Пустоты. Спустя триста дней, когда он выдержал тридцать шесть ударов небесной молнии, его зарождающаяся душа слилась с первозданным духом в гармонии с небесами — он совершил прорыв на стадию Интеграции.
И шёл тогда всего восемьдесят шестой год с тех пор, как он покинул монастырь Цзюцин.
По всему Поднебесному краю гремели молва и предания о белоснежном бессмертном, истребляющем демонов. Спасенные им люди слагали сказания о Звёздном Владыке Сюаньмине, сошедшем с Девяти Небес на землю для прохождения испытаний. Истории эти стали настолько популярны, что докатились и до монастыря Цзюцин. От этих вестей у недоброжелателей Сюань Юня лица менялись во всех оттенках желчи. Глава же Сюй Хуай нарочно скупил пару стопок таких книжек и раздал новоприбывшим ученикам, приказав каждому написать сочинение о прочитанном — дабы укрепить их понимание даосского пути.
В 77-й год эры Шанхуа Сюань Юнь вернулся в монастырь Цзюцин. К тому времени его совершенствование достигло средней стадии Интеграции — высоты, недосягаемой ни для кого в обители, а его копьё Юйгэ прославилось во всех четырёх морях. Сюань Юнь принял титул Старейшины Закаливания Меча и поселился на Острове Парящей Луны. Этот остров, возвышавшийся над прочими, был суров и уединён, но пленял величественной красотой, особенно в лунные ночи. Зная, что младший брат тяготится суетой, Сюй Хуай отдал ему остров вместе со стоящей там обителью.
Вернувшись в родную обитель, Сюань Юнь зажил прежней размеренной, подобной тихой воде, жизнью. Поначалу к нему пробовали ходить с визитами, но любые льстивые речи или завуалированные колкости наталкивались на глухую стену молчания. Со временем желающих напрасно тратить время не осталось. К тому же в монастыре всё ещё шептались о его дурной славе беды, губящей учителей и собратьев, так что никто не рискнул призывать на свою голову проклятие.
В один из дней Сюань Юнь поднялся на заднюю гору, чтобы почтить память учителя. Преклонив колени перед могилой, он тихо поведал о том, что видел и перечувствовал за долгие годы скитаний. Когда он умолк, над землей вился лишь тонкий дымок благовоний да шелестел тихий ветер.
Вдруг ему вспомнился давний солнечный полдень, когда наставник усадил его рядом и беззаботно болтал о всяких пустяках. Тогда говорил учитель, а он молча слушал. Теперь же всё переменилось. Добродушный старец словно сидел напротив, подогнув ноги, — не перебивал, не давал советов, лишь кротко улыбался с закрытыми глазами... и больше никогда не окликал его ласковым «Юнь-эр»...
Сердце пронзила острая боль. Брешь в душе распалась вновь, и вырвавшаяся наружу горечь доказала: тоска никуда не исчезла, она лишь таилась на самом дне. Но на этот раз не было никого, кто укрыл бы его осыпающейся листвой и восплакал вместе с ним.
Поднявшись с колен, Сюань Юнь невольно подошел к духовному дереву, росшему прямо из камня. За прошедший век этот баньян ничуть не увял: пышная крона всё так же подпирала небеса, лишь добавилось новых воздушных корней. Всё казалось прежним.
Однако дерево ничем не отозвалось на его приход. Ни шелеста приветствия, ни молчаливого взгляда. Будто прошлые годы были лишь одиноким сном Сюань Юня, Хэжун замер безмолвным истуканом. Лишь тихий гул ветра в листве нарушал тишину.
"Значит, и ты покинул меня?.."
Чувствуя, как рана в груди расползается ещё шире, Сюань Юнь медленно закрыл глаза.