Раз уж пришли сюда, не уходить же, не покатавшись. По предложению Юнь Ци их конечной остановкой стало гигантское колесо обозрения в самом сердце парка развлечений.
Наконец-то они остались наедине.
Однако на душе у Хэ Жуна было неспокойно. Каких ответов он ждал от Юнь Ци? И хватит ли у него сил принять правду, смутно шептавшую на дне этого молчаливого омута?
Застеклённая кабинка слегка покачивалась, поднимаясь всё выше — они преодолели уже четверть пути. Хэ Жун снял маску и взглянул в окно. Там, у самого горизонта, море городских огней рассыпалось бесконечной россыпью искр. В этом сиянии чудилась вечная, неспешная мелодия, воспевающая нескончаемую смену человеческих поколений.
А напротив него с непринуждённой вальяжностью восседал Юнь Ци, всё ещё не снявший свою маску.
В груди у Хэ Жуна что-то болезненно сжалось.
«Неужели… Нет, этого просто не может быть…»
Смятение подступило удушливой волной. Забыв про острую тошноту от потерявшего устойчивость пространства, Хэ Жун резко подался вперёд и протянул руку. Однако пальцы так и не коснулись гладкой поверхности — Юнь Ци перехватил его запястье.
— Не виделись-то всего пару месяцев, а ты уже так по мне соскучился? — шутливо отозвался тот.
Но упрямства Хэ Жуна это не укротило.
— Твоё лицо… Дай мне увидеть твоё лицо.
— Ну уж нет, — мягко качнул головой Юнь Ци. — Я ведь юноша из приличной семьи, мне не полагается перед кем попало срывать покровы. Посмотришь — придётся отвечать по всей строгости.
— Я отвечу.
Чтобы удержать равновесие в покачнувшейся кабинке, Хэ Жун упёрся ногой между бёдер Юнь Ци, практически нависнув над ним.
— Не скрывай ничего. Я должен знать… Мне жизненно необходимо это знать!
Хэ Жун не видел собственного лица и не догадывался, насколько оно сейчас искажено отчаянной тоской, точно у заблудшего дитя, вымаливающего лучик света у непроглядной тьмы.
Юнь Ци разжал пальцы. Маска соскользнула и упала на пол.
Как описать этот образ — одновременно чужой и до боли знакомый? Правая половина его лица казалась изваянной резцом великого мастера: пленительная, обворожительная, способная одним движением губ повергнуть к его ногам весь этот бренный мир. Однако левая половина будто прошла сквозь адское пламя — обугленная, испещрённая глубокими рубцами, в полумраке кабинки она выглядела страшнее любого злобного духа.
Хэ Жуна пробила крупная дрожь. Он потянулся было к изуродованной коже, но пальцы судорожно затрепетали в воздухе. Его мертвенно-бледное лицо отразилось в спокойных, чистых глазах Юнь Ци, словно сцена из нелепого немого кино.
Вот, значит, как…
Разрозненные обрывки воспоминаний мгновенно сошлись воедино, выстраиваясь в единственную несомненную правду. Отступив на шаг, Хэ Жун качнулся на неверном полу. В этом рушащемся мире до него наконец дошла истина.
— Это был ты… — прошептал он сухими губами. — С самого первого мгновения…
Тот самый официант из первого испытания, где его лишили жизни…
— А потом… Немой слуга…
Взгляд Юнь Ци отозвался в сердце Хэ Жуна острой болью.
— А после… господин Альберт…
Все мелкие, необъяснимые прежде странности слились в единый узор. Почему он осознал это только сейчас? Неужели Юнь Ци так искусно прятался за своими масками?
Нет. Хэ Жун до крови закусил губу.
Просто он сам был слишком слеп и глух. Паника из-за амнезии, судорожные попытки пройти испытания заполнили все его мысли. Он думал лишь о собственной шкуре. И даже подмечая несуразности, отмахивался от них, не желая всматриваться, игнорируя тихую заботу и постоянное присутствие рядом. Не будь его — Хэ Жун сгинул бы ещё в самом первом мире.
Хэ Жун бессильно опустился на сиденье. В голове царил полнейший хаос. Что он должен сказать? Поблагодарить за спасение? Или молить о прощении? Из-за него Немой слуга сгорел в пламени вместе с убийцей, из-за него Юнь Ци теперь изуродован… Но разве изгладят слова прощения эти шрамы?
Что же ему делать? Почему всякий раз, сам того не желая, он обрекает близких на мучения? Почему за его эгоистичные желания платят другие? Почему он не может просто пожертвовать собой — и только собой?!
— С тобой решительно невозможно быть строгим, — послышался со стороны Юнь Ци глубокий, исполненный кроткой досады вдох. Так вздыхают наставники, глядя на бестолковых, но любимых учеников. — Прежде чем ты окончательно сведёшь себя с ума, проясню: эти шрамы совсем не те, какими кажутся.
Юнь Ци легко прикрыл ладонью изувеченную левую щёку.
— Этот след оставил мне человек, которого я люблю.
Покрытый холодным потом, Хэ Жун поднял глаза. Юнь Ци улыбался — грустно, но с безграничной нежностью.
— Быть может, со стороны это выглядит жутко, но для меня эта отметина драгоценна. Она — последнее свидетельство нашей неразрывной связи.
За его спиной ночной город переливался тысячами огней, словно подставленное свету хрустальное море, однако все эти богатства блекли перед той бесконечной любовью, что лучилась в его взгляде.
— Так что не топи себя в вине… Мой нынешний облик — лишь небольшая коррекция под условия этого испытания.
— Коррекция?..
— Угу, — Юнь Ци непринуждённо пожал плечами. — Ты ведь знаешь, что в каждом мире я принимаю новую личину. Это просто один из доступных вариантов, ничего грандиозного.
Хэ Жун молчал.
— Мне незачем тебе врать, всё именно так. Прежний облик я таскал три испытания подряд — приелся. Вот и решил проверить: а ну как с этой физиономией выйдет выбить пару любопытных сценариев?
Он снова улыбнулся:
— Мы, кумиры публики, просто обязаны постоянно удивлять.
Хэ Жун не верил до конца, но и возразить ему было нечего. Заметив, что тьма на душе юноши так и не рассеялась, Юнь Ци миролюбиво предложил:
— Если тебе всё ещё так тяжело, открой мне какой-нибудь свой секрет. Порадуй меня.
Секрет?.. — мысленно повторил Хэ Жун. Откуда взяться секретам у того, кто гол как сокол?
В груди сгустился тяжёлый, влажный ком. Затерянный в собственной глухой тоске, Хэ Жун поднял глаза. Каким он отражался сейчас в зеницах Юнь Ци? Затравленным, измученным страданиями праведником?
Кощунственная ложь. На самом деле он — палач.
— Я… — Горло саднило, сухие обрывки слов выталкивались с трудом, точно песок. — Я делал всё исключительно ради себя… И в истории с графом Дэвисом, и сейчас, когда закрывал собой Гу Линьдуна… Я кричал на каждом углу, будто отдаю все силы ради их спасения. Но эта жертвенность… она была нужна лишь моему эгоизму.
Хэ Жун закрыл лицо ладонями.
— Валиться с ног от усталости, лезть под удары вместо него… Всё лишь затем, чтобы встать на невидимый пьедестал! Чтобы молча клеймить: «Смотри, как ты мне дорог, я готов отдать за тебя жизнь!». Я бесстыдно наживался на его доброте и чувстве вины, чтобы упиваться собственной нуждой!
Крупные слёзы сочились сквозь сжатые пальцы.
— Потому что у меня ничего нет! Ни прошлого, ни будущего… Я понятия не имею, куда идти и за что хвататься! Ни-че-го…
И потому он наказывал себя сам. Единственным человеком, чьим телом и душой он мог распоряжаться, оставался он сам. Но этот слепой мазохизм не приносил спасения. В решающий миг он неизменно оступался, а расплачиваться за его ошибки приходилось тем, кто пытался его защитить. Права была жестокая правда Гу Линьдуна: резать собственную плоть, чтобы прокормить тигра — вершина глупости.
Задыхаясь от спазмов, Хэ Жун согнулся в три погибели, силясь зажать рот ладонями. Стыд, отчаяние, дикий страх и удушающая вина нахлынули разом, сокрушив его со стремительностью лесного обвала. В тишине кабинки, под пристальным взором Юнь Ци, он окончательно сломался. Зарыдал навзрыд, неистово, как брошенный ребёнок.
В конце концов, он так и остался бестелесным призраком, отвергнутым всем миром и бессильно скорбящим над собственным хладеющим трупом.
Когда кабинка зависла на самой вершине, где под ногами раскинулся безмолвный океан городских огней, Хэ Жун всё плакал и плакал, вычерпывая из себя скопившуюся горечь до последней капли. Юнь Ци сидел напротив. Ни слов утешения, ни попыток вытереть слёзы — лишь величавое, сострадательное молчание.
Как бы человек ни презирал своё существо, ему не дано переродиться в чужую кожу. И всё же глубоко внутри каждый уповает, что после раскатов грозы сможет пережить перерождение и вырваться из кокона.
Колесо поплыло вниз, и рыдания Хэ Жуна постепенно сменились редким, судорожным дыханием.
И тогда Юнь Ци заговорил:
— Знаешь ли ты, что значит «Создание из Ничего»?
Сквозь пелену слёз Хэ Жун с изумлением воззрился на собеседника. Юнь Ци мягко улыбнулся.
— «Безымянное — начало Неба и Земли. Все вещи в мире рождаются из Бытия, а Бытие рождается из Небытия. Дао пустотно, и потому Дао рождает одно, одно рождает два, два рождает три, а три рождает всю тьму вещей».
Юнь Ци слегка прикоснулся пальцем к груди юноши.
— «Кто свободен от страстей, видит таинственную суть». Именно оттого, что в тебе изначально не было ничего, ты способен безмятежно созерцать бег мира, чувствовать чужую радость и чужую боль. Так твоё Ничто преображается в Всё.
Он чуть прищурился, продолжая с неспешной мудростью:
— «Превращение в противоположность есть действие Дао, слабость есть применение Дао». Всё в поднебесной подчинено круговороту и смене отливов и приливов. У слабости тоже есть своя сила — сила деяния через недеяние. Осознай это — и пред тобой откроются любые двери.
Юнь Ци протянул руку и ласково погладил Хэ Жуна по голове.
— Поздравляю. Первый шаг сделан. Теперь просто следуй своему велению сердца и иди вперёд.
Иди дальше — пусть впереди ждут новые бури, невзгоды и испытания.
Хэ Жун заворожённо уставился на свои пустые ладони, погружаясь в глубокое задумчивое безмолвие.