То была роковая ошибка, исток всех последующих бед.
Прояви Сюань Юнь тогда хоть малую долю настойчивости, направийся он следом — и застал бы Хэ Жуна в собственных покоях: обессиленного, корчившегося в муках под гнетом отравляющей тело демонической цзи.
То стало первым шагом к трагедии.
Соблаговоли Сюань Юнь по выходе из затвора въедливо разобраться, отчего духовные силы Хэ Жуна так иссякли, он без труда постиг бы правду: совершенствование юноши застыло, а его Золотое Ядро находилось на краю гибели.
Но Сюань Юнь не сделал ничего.
Ослепленный стремлением истребить виновного в его собственном безумии демона, он жаждал лишь одного — вернуть прежнюю безмятежную жизнь. Он был так поглощен этим порывом, что не разглядел затаенной в глазах Хэ Жуна сокрушительной печали. Сюань Юнь решил, будто тот просто не желает расставаться снова, и легкомысленно пообещал: в следующий раз они непременно отправятся вместе. Начнут странствовать, созерцать пышное процветание людского мира, исходить каждый угол поднебесной...
Юноша лишь истово кивнул. Он цеплялся за край его одежд, и на лице его проступала отчаянная радость, за которой кролась невыразимая горечь.
Сюань Юнь снова повернулся и ушел. И эта разлука стала роковым порогом, рассекшим их судьбы гранью между жизнью и смертью.
То была кара за его слепую гордыню.
Тёмный Король Демонов, зажатый в тиски мечевого массива, бился до последнего. Поняв, что одолеть противника в честном бою не удастся, демон вознамерился захватить его тело. Сюань Юнь напряг все силы разума, оспаривая владение собственной плотью. Он не имел права уступить: его ждали. Там, снаружи, его ждали, надеясь на исполнение данного слова.
В полузабытьи Сюань Юнь смутно осознавал, что его перенесли на гору Лофу и заточили в запретных землях у заднего пика. Старший брат-соратник, глава монастыря, не опустил рук — он неустанно призывал врачевателей. Но болезнь духа не исцелить снадобьями. Сюань Юнь понимал: исходу битвы за жизнь решено быть только в его собственном сердце. Демон же неустанно ткал морочные наваждения, пытаясь разжечь в сопернике пламя порока и поколебать его даосский путь. Но Сюань Юнь лишь стискивал зубы, защищая дух от тлетворного влияния скверны.
Однако бороться становилось всё тяжелее.
В этих морочных видениях перед ним чередой проходили призраки прошлого. То жители родной деревни тыкали в него пальцами, проклиная как сироту-убийцу, приносящего лишь несчастья; то ученики внешнего двора глумились, рвали его книги и с хохотом попирали ногами его достоинство; то на монастырском состязании в спину вонзалось вражеское тайное оружие, выбивая из горла кровь; а под конец являлся сам наставник, ледяным тоном объявляя, что Сюань Юню не место в монастыре Цзюцин, и прогоняя прочь.
Всё это были его давние раны, печали и страхи — но они больше не имели над ним власти. Пока в душе теплилась хоть капля осознанности, он разгонял эти призраки один за другим. Поняв, что угрозами дух мастера не сломить, демон сменил коварство на ласку и принял облик Хэ Жуна, рассчитывая отравить его разум ядовитым гневом.
Демон заходился в глумливом хохоте:
— Я же говорил! У каждого смертного есть уязвимость, и твоя — этот девчоночий выкормыш! Ишь как взвился! А каково тебе будет, если я прямо сейчас покажу, как его сквернят чужие руки? Да ты же от ярости задохнешься!
Но эта сокрушительная ложь, вопреки расчетам твари, лишь вытрезвила Сюань Юня. Раз всё вокруг — лишь морока, а настоящий Хэ Жун дожидается его снаружи, значит, нужно отбросить гнев, обуздать порывы и превозмочь козни скверны. Сюань Юнь собрал остатки истинной цзи в даньтяне, удержал единый исток духа и, доверившись мощно действующему в горах массиву укрощения демонов, шаг за шагом стал выжигать дьявольскую ауру из своего тела.
Так всё и должно было завершиться.
Сколько бы лет или веков ни потребовалось, он вынес бы эту терзающую плоть и разум боль — ради одной лишь мысли о Хэ Жуне. Лишь бы снова ступить на землю собственными ногами, лишь бы еще раз увидеть его... И будь он после этого лишен высокого уровня совершенствования, обратись он в обычного смертного — из его уст не вырвалось бы ни единого ропота.
Поэтому, когда демон снова принял облик Хэ Жуна и припал к его груди, Сюань Юнь остался безучастен. Прежде это наваждение бросалось на него с бесстыдными ласками и шептало на ухо непотребства. Ныне же оно замерло, тихо уткнувшись ему в плечо — столь кроткое, послушное и родное, точь-в-точь как настоящий Хэ Жун... Но Сюань Юнь сурово одернул себя, помня о хитростях врага, и зажмурился, отказываясь смотреть.
Наваждение, как и ожидалось, тут же выдало себя. Оно подалось вперед, пытаясь коснуться его... Сюань Юнь не выдержал и, распахнув очи, гневно рявкнул:
— Прочь!
Он ждал, что призрак рассеется дымом... Но тот лишь содрогнулся всем телом, отшатнулся и рухнул на колени. С лицом, искаженным невыносимой мукой, он трижды истово ударил челом оземь, а затем, спотыкаясь, ушел прочь.
Что произошло?
Сюань Юнь снова смежил веки и с изумлением обнаружил: клубшаяся в его нутре демоническая скверна бесследно испарилась. Её не просто не стало — будто кто-то выпил её до последней капли. Исчез и назойливый голос твари. Вокруг воцарилась звенящая тишина.
Сюань Юнь потрясенно открыл очи. Неподалеку от него, стеная, поднимался на ноги старший ученик главы монастыря — Цинь Ланьцзюнь. Заметив, что алые сполохи в глазах старейшины угасли, тот застыл в оцепенении:
— Дядя... Дядя-старейшина?! Вы пришли в себя?!
Не веря собственным глазам, он вглядывался в очистившийся лик мастера:
— Но что же здесь случилось?.. А как же младший брат? Он ведь только что...
Губы Сюань Юня задрожали. На него обрушился самый жуткий кошмар, какой только можно было вообразить.
— О каком младшем брате ты говоришь?
Цинь Ланьцзюнь, испугавшись нечеловеческого тона старейшины, отступил на шаг:
— О... о младшем брате Хэ. Он молил учителя позволить ему навестить вас. Я привел его сюда, но кто же знал, что он внезапно ударит меня усыпляющим заклятием...
Окончания фразы Сюань Юнь уже не слышал. В ушах зашумело, легкие сжала невыносимая боль, а к горлу подступил горячий ком. Он выплюнул на камни струю алой крови.
— Дядя-старейшина?!
—...
— Быстрее... Срочно в погоню. Вели задержать Хэ Жуна. И передай своему учителю... пусть немедленно снимет с меня печати!
Сюань Юнь никогда не молился богам.
Даже когда деревенские жители заточили его в темном, сыром подвале, бросив на съедение крысам и сороконожкам, он не возносил мольбы небесам.
Но лишь теперь он впервые осознал, почему смертные ищут милости у незримых владык.
Ибо безысходность, обрушившаяся на него, была беспредельной. Она наотмашь пробила грудь, сокрушила всё, на чем держалась его жизнь: дыхание, стук сердца — всё рухнуло в единое мгновение. В его нутре осталась лишь выжженная пустыня, а в голове выла глухая, беспросветная тишина. Каждая кость, каждая жила его истощенного тела вопила в предсмертной судороге:
«Боги... Небеса... Предки... Кем бы вы ни были — заклинаю вас! Заберите всё, но спасите этого мальчика! Не дайте ему уйти!
Я отдам всё до единой капли. Всё благополучие этой жизни, заберу в долг из будущих! Пусть в следующих воплощениях я стану скотом, нечистой тварью, пусть пройду через адские котлы, медные столбы и кровавые реки, пусть навеки буду лишен перерождения — я вынесу всё!
Я согласен на любую кару! Прошу вас... Умоляю!»
Навстречу безумному взору Сюань Юня поднялось бушующее пламя.
В далёком Тереме Ста Трав разгорелся огонь небывалой силы. Пламя в алхимической печи бушевало столь свирепо, что тяжелая крышка подпрыгивала и ходила ходуном, а из-под нее валили клубы густого дыма. Это привлекло внимание учеников — ведь печь стояла пустой! Находившийся поблизости ученик из любопытства сдвинул крышку, и в то же мгновение наружу вырвался ревущий огненный столб.
С грохотом пробив крышу, Божественный Огонь Шести Дин смешался с дымом и ринулся к самым небесам. Вспыхнувший пожар пожирал всё на своем пути, словно намереваясь прожечь сами небеса. Ничто не могло остановить эту ярость. Даже из запретных земель заднего пика это зрелище казалось сошествием небесной кары.
— Откуда взялся этот огонь?!
— Неужели кто-то бросил в печь запретную ношу?!
— Пламя слишком сильное! Быстрее, тушите!
— Это же божественный огонь! Его не потушить, пока он сам не выгорит!
— Нажмите колокол! Зовите главу!
— Глава помчался на задний пик!
Сюань Юнь, превозмогая страшное истощение духа, добрался до места. Огонь вырывался из гигантской печи более чем на десять чжанов. Собрав последние силы, он шагнул прямо к пылающему жерлу, но чья-то рука тяжелой хваткой опустилась на его плечо.
— Брат! Что ты делаешь?!
Даос Сюй Хуай с ужасом уставился на Сюань Юня. В ответ ему был лишь пустой, мертвый взгляд.
— Хэ Жун... Хэ Жун там, внутри...
— Что ты такое говоришь?! — Сюй Хуай застыл в оцепенении. — Этого не может быть!
— Он там. Я знаю. Я должен достать его.
Прежде чем Сюй Хуай успел его удержать, Сюань Юнь, словно мотылек, ринулся в пламя. Глава монастыря в последнюю секунду успел выбросить защитную печать. Но было поздно: снопы искр уже ударили Сюань Юню в лицо, мгновенно обуглив левую щеку. Плоть зашипела, но Сюань Юнь даже не вздрогнул. Он будто вовсе не чувствовал боли — лишь застывшим взором смотрел в ревущий огонь, пытаясь пробить выставленный барьер.
— Живо! Помогите мне удержать старейшину!
И хотя в жилах Сюань Юня не осталось ни капли духовной энергии, ученикам с огромным трудом удалось скрутить его. Сюй Хуай был вынужден применить против собственного брата путы укрощения бессмертных. Послав людей на поиски Хэ Жуна, он без остановки пытался привести в чувство бредившего старейшину.
Однако ученики перерыли всю гору Лофу, но не смогли найти даже клочка одежд Хэ Жуна.
Наконец один из учеников, заикаясь, выступил вперед. Он признался, что ранехонько утром видел младшего брата Хэ — тот выглядел странно и в спешке направлялся в сторону сада духовных трав, но ученик решил, что тот просто ищет снадобья, и не придал этому значения...
Даос Сюй Хуай резко повернулся к бушующему пламени. Постигнув причину, по которой этот огонь разгорелся с такой нечеловеческой, всепожирающей силой, он замер, пораженный громом.