Стремительный взлёт Гу Линьдуна принёс ему не только огромную армию поклонников, но и неизбежную волну негатива.
Первыми не выдержали фанаты Юнь Ци. В сети поднялся гвалт: Гу Линьдуна обвинили в том, что он с самого начала паразитировал на имени их кумира, раскручиваясь за его счёт. Поклонницы же самого Линьдуна — «зимние грибы» — отчаянно отбивались, приводя в пример реальные заслуги своего фаворита.
«Заслуги? Один успешный фильм — это уже заслуги? А как тогда назвать огромную фильмографию нашего Юнь Ци, с самого детства? Ходячим банкоматом для вашего Гу Линьдуна?!»
Словом, в фанатской среде не бывает вечной дружбы — только заклятые враги да бесконечное возвышение одного за счёт унижения другого. Стоило Линьдуну стать по-настоящему знаменитым, как фанаты Юнь Ци тут же записали его в соперники. Глядя на эту вечную сансару шоу-бизнеса, Хэ Жун испытывал весьма смешанные чувства.
Впрочем, междоусобицы в соцсетях сейчас волновали Хэ Жуна меньше всего. Куда важнее была новая системная задача:
[Исполнить главную роль в фильме, который возглавит месячный кассовый прокат]
[Увеличить число подписчиков до тридцати миллионов]
Вот и оно.
«Значит, чтобы получить титул кинопремии, придётся преодолеть этот последний рубеж», — подумал Хэ Жун.
Пока он размышлял над дальнейшими шагами, глядя в экран, маленький виртуальный питомец с пресерьёзным видом выбрался из угла и мягко потёрся о его большой палец. Малыш словно пытался утешить хозяина сквозь стекло, отчего у Хэ Жуна мгновенно проснулся отцовский инстинкт.
Одежда? Покупаем всё! И вечерний костюм, и традиционное ханьфу.
Лакомства? Брать не задумываясь! А вдобавок — милые кроличьи ушки... Хранящиеся в магазине наручники, пожалуй, отложим.
Хэ Жун заметил, что алое сердечко в правом верхнем углу экрана полностью заполнилось и излучало мягкое свечение. Сердце радостно сжалось: судя по всему, этап выращивания прошёл успешно, и малютка вырос здоровым. Он ткнул указательным пальцем в пухлую щёку питомца, и тот послушно подставил личико.
В этот момент кто-то ласково взъерошил волосы Хэ Жуна. Отложив телефон, он поднял голову и встретил чуть ироничный взгляд Гу Линьдуна.
— Во что играешь с такой счастливой улыбкой?
Хэ Жун привычным движением убрал смартфон в карман.
— Тяжёлый день выдался, брат Дун. Потрудился на славу.
Окружающие сотрудники съёмочной группы как раз прощались с ними: последняя на сегодня фотосессия Линьдуна завершилась.
Они сели в машину и отправились домой.
Часы показывали восемь вечера, когда они переступили порог. Ужином ещё и не пахло. Линьдун решил приготовить что-нибудь сам. Вообще-то оба они предпочитали держаться от кухни подальше, но с тех пор как они въехали в новый дом, Гу Линьдун время от времени пытался стряпать. Хэ Жуну было неловко оставаться праздным едоком, поэтому он усердно помогал на подхвате.
Сегодняшнее меню состояло из нехитрых блюд: куриных крылышек в соусе из колы и бланшированной бамии.
Хэ Жун вымыл купленные в супермаркете крылья, обсушил их и передал Линьдуну. Тот обжарил их на медленном огне до золотистой корочки с обеих сторон, влил колу, добавил специи, развёл водой и накрыл крышкой тушиться. Тем временем Хэ Жун уже подготовил бамию. В отдельной кастрюле закипела вода; Линьдун бросил стручки в кипяток, слегка бланшировал и тут же переложил в ледяную воду. Хэ Жуну оставалось лишь срезать кончики.
Оба предпочитали неперегруженную специями еду, поэтому бамию заправили лишь капелькой свежего соевого соуса. Пока Хэ Жун смешивал салат, в соседней кастрюле соус окончательно загустел. Стоило Линьдуну снять крышку, как по кухне разлился густой, аппетитный аромат. Попробовав на вкус и убедившись, что всё получилось как надо, он выложил крылышки на блюдо.
Они уселись за стол, и Хэ Жун с особым, тёплым чувством в душе разделил этот простой ужин с Линьдуном.
Вечера они обычно проводили в кабинете.
Гу Линьдун любил читать, причём отдавал предпочтение фолиантам на языках оригинала, так что на его стеллажах Хэ Жун находил не много понятного для себя. Обычно в такие часы он либо возился в телефоне со своим питомцем, либо просматривал присылаемые Линьдуну сценарии. Но сегодня его неожиданно потянуло к книгам — захотелось полистать что-нибудь для души.
Он медленно блуждал между высокими стеллажами, и на миг ему показалось, будто он вновь оказался в том древнем, роскошном особняке. Аромат бумаги и старой кожи струился в игре света и тени, принося в душу умиротворение. Хэ Жун скользил взглядом по корешкам — знакомым и совершенно непонятным. Внезапно его внимание привлёк изящный подарочный переплёт. Словно подчинённый невидимому импульсу, он протянул руку и снял книгу с полки.
Это был двуязычный сборник сказок. Страница явила знакомую с детства историю о Русалочке, дочери морского царя.
Когда-то, в один из залитых солнцем полудней, господин Дэвис читал ему эту сказку. Его бархатный, глубокий голос звучал подобно рокоту далёкого органа, погружая Хэ Жуна в сладкую дрёму.
«О чём я думал тогда?» — застыв над раскрытой страницей, Хэ Жун погрузился в воспоминания.
Сзади послышались тихие шаги. Затылок обдало лёгким, тёплым дыханием.
— Нравятся сказки?
Вздрогнув, Хэ Жун чуть не выронил томик и едва успел подхватить его.
— Да... в общем-то.
Почувствовав неловкость — словно Линьдун мог прочесть его мысли, — он поспешно перевёл тему:
— Удивлён, что у тебя на полке нашлась детская книжка, брат Дун. Я думал, ты подобное не читаешь.
Гу Линьдун действительно предпочитал зубодробительные трактаты по философии или психологии.
Мужчина мягко забрал книгу из его рук.
— Почти не читаю, — он перелистнул несколько страниц. — А конкретно эту... не люблю.
Хэ Жун опешил:
— Не любишь? Из-за финала?
Каждый с детства знал эту печальную повесть о русалочке, которая безответно полюбила принца и отдала всё, что имела, ради его счастья.
Гу Линьдун медленно кивнул.
— И да, и нет.
Открыв нужную страницу, он указал пальцем на пару строк:
— Русалки живут до трёхсот лет, но, умирая, превращаются лишь в морскую пену. У людей же есть бессмертная душа. Даже когда тело истлевает, душа уносится в вышину.
— Спасши принца, русалочка не просто влюбилась в человека — она вожделела обрести такую же бессмертную душу. И, вручив свою судьбу в чужие руки, она возложила эти надежды на принца: «Я вложила свою жизнь в его ладони. Я пожертвую всем, чтобы завоевать его любовь и обрести вечную душу».
— И каков же итог?
Линьдун захлопнул книгу. Его взор стал прозрачным и холодным, словно тонкая корка льда на поверхности глубокого омута.
— Она твердила, что жаждет любви принца, однако обрела бессмертие и без этого смертного чувства. В конечном счёте именно эта мученическая, жертвенная любовь вознесла её.
В голосе мужчины прорезались резкие нотки:
— Её любовь к принцу была лишь инструментом на пути к вечности. И оттого, что эта любовь осталась неразделённой, она обрела особую трагическую красоту и ритуальность. Её красота и бессмертие сомкнулись в абсолютном самосовершенствовании. А любил её принц или нет — для неё не имело уже никакого значения.
По неизвестной причине ноги Хэ Жуна начали подкашиваться. Ему потребовалось превозмочь себя, чтобы устоять на месте.
— Подумала ли она о том, каково дальше жить принцу? Каждый раз, вглядываясь в морскую гладь, он будет вспоминать прекрасную немую девушку, которая любила его до безумия и сгорела дотла за одну ночь. Как думаешь, он будет гордиться собой или мучиться сознанием вины?
В глубине глаз Линьдуна проступила бездонная печаль. За окном мгновенно взвыл ветер, предвещая летнюю бурю.
— Как бы то ни было, он обречён помнить её вечно.
— Русалочка добилась своего. Она наложила на принца проклятие под названием «любовь». И тот прикован к нему до самого смертного часа.
Вспышка молнии рассекла ночной полумрак, на мгновение выхватив смертельно бледное лицо Хэ Жуна.
Грянул оглушительный грохот, и на город обрушился проливной дождь.
* * *
Хэ Жун свернулся калачиком на кровати, с головой укутавшись в одеяло, пытаясь унять бьющую тело дрожь.
Как? Как он мог не замечать столь очевидных вещей?
Господин Дэвис не был человеком, способным безропотно смириться с клеветой. К тому же слуги в том доме хранили ему абсолютную верность. Кто же за одну ночь отпустил всю челядь, оставив поместье совершенно беззащитным перед врагами?
Сердце Хэ Жуна сжалось от ледяной догадки.
Это сделал сам господин Дэвис.
Шторм за окном яростно колотил в стёкла, словно унося Хэ Жуна назад — в ту последнюю, ненастную ночь на диком острове.
Вспомнилось, как, увидав наведённый на господина Дэвиса ствол винтовки, он, не задумываясь ни на мгновение, шагнул с балкона.
Для Хэ Жуна всё это являлось лишь очередной виртуальной миссией. Даже погибни он от пули, система отсыпала бы базовых баллов — потеря невелика.
Поэтому, отдав жизнь ради спасения господина Дэвиса, он в глубине души даже ощутил дикую, торжествующую гордость: «Смотри! Я вовсе не так слаб, как ты думал! Я тоже могу заслонить тебя!»
Но господин Дэвис не ведал об игровой природе мира. Он искренне уважал Хэ Жуна, оберегал его и относился к нему как к равной, бесценной жизни.
Будь это лишь предательство дяди и интриги врагов, господин Дэвис непременно нашёл бы выход. Абсурдные обвинения рушились при первой же серьёзной проверке. Будучи главой рода, он обладал колоссальной властью и ресурсами для отпора.
Однако он не предпринял ничего. Распустил верных слуг и позволил завистникам растоптать своё достоинство.
От отчаяния?
Потому что Хэ Жун погиб у него на глазах?
Из раскаяния?
Оттого что считал себя виновником гибели Хэ Жуна?
А Хэ Жун в тот самый момент с довольной улыбкой подсчитывал награды за пройденный квест, даже не догадываясь о том, в какой ад погрузился господин Дэвис.
Хэ Жун зажал рот ладонью — в ушах оглушительно зазвенело, к горлу подступила тошнотворная волна.
Чужая зависть и предательство родичей были лишь искрой, разжегшей пламя.
Но настоящим палачом, толкнувшим господина Дэвиса в преисподнюю, оказалась его собственная слепая жажда самопожертвования.
Вот почему, даже переродившись в Гу Линьдуна, господин Дэвис не смог забыть сотворённого с ним.
Хэ Жун выжег в его душе нестерпимое клеймо. Клеймо, ставшее проклятием.
Вскочив, Хэ Жун бросился по коридору в ванную и выплеснул в раковину весь ужин, который они так задорно готовили вместе. Он упал на колени перед унитазом на ледяной кафель; крупный пот градом струился по лбу. Его сотрясали мучительные спазмы, но даже вывернув желудок наизнанку, он не мог вытравить из себя разъедающее изнутри чувство вины.
Шум в ванной разбудил уже успевшего уснуть Линьдуна. Увидев Хэ Жуна в таком беспомощном состоянии, он тут же потянулся за телефоном, чтобы вызвать скорую.
Хэ Жун перехватил его руку.
—... Я в порядке... Просто желудок прихватило...
Опираясь на раковину, он бессильно опустил голову. В зеркале отражались его бескровное лицо и исполненный тревоги взор Гу Линьдуна.
— Поедем в больницу, ладно?
Гу Линьдун говорил тихо и ласково, точно со сбежавшим дитём, ровно и ритмично поглаживая Хэ Жуна по спине, пытаясь облегчить боль.
Но эта забота жгла лишь сильнее.
Он привычно принимал чужую безграничную доброту, раз за разом нанося в ответ глубокие раны.
И расплачивался за эту нежность лишь бесконечной цепочкой лжи.
Сглотнув очередную волну горечи, Хэ Жун собрал все остатки мужества и крепко сжал пальцы Линьдуна.
— Если однажды... появится хоть что-то, что я смогу сделать для тебя... Ты обязательно скажи мне...
От этого дрожащего, отчаянного моления Гу Линьдун на мгновение замер от изумления.
Тихо вздохнув, мужчина прижал его к груди и продолжил баюкать напевом тихих слов, пока бьющая Хэ Жуна дрожь наконец не утихла.
Хэ Жун так и остался лежать у него на плече, позволяя утомлению и тоске окончательно поглотить себя. Увязая в сером мареве засыпающего разума, он успел уловить лишь тихий шепоток над самым ухом, но сознание уже окончательно покинуло его.