Сегодняшний вечер пошел совсем не так, как ожидала госпожа Эльма: господин Дэвис был пьян. В обычной жизни хозяин поместья отличался железной рассудительностью и почти педантичной строгостью, органически не вынося любых отклонений от намеченного порядка, не говоря уже о потере контроля над собственными словами и поступками. Поэтому, когда господин Дуглас в очередной раз пустился в пространные разглагольствования, а господин Дэвис уже застыл, безучастно глядя на опустевшую бутылку, Эльма поняла: пора просить Альберта проводить гостей.
Господин Дэвис сегодня выпил непозволительно много. И хотя день рождения принято считать радостным событием, экономка прекрасно знала: бедный хозяин терпеть не мог этот день. Праздник неизменно воскрешал в памяти образ его отца — покойного лорда Андре, прежнего главы рода Дэвис. За весь вечер граф едва обмолвился парой слов, и то лишь когда мистер Дуглас настойчиво требовал от него пары шуток ради развлечения мисс Марии; всё остальное время он лишь молча глушил вино бокал за бокалом.
Долг хорошей прислуги — не только содержать в чистоте хозяйские вещи, но и умело сглаживать неловкие ситуации. Сговорившись с дворецким Альбертом, госпожа Эльма улучила момент и деликатно намекнула мистеру Дугласу, что незамужней барышне вроде мисс Марии не подобает засиживаться в гостях позже десяти вечера. Лишь благодаря этому приём удалось завершить благопристойно.
До самого конца господин Дэвис оставался в каком-то полузабытьи. Слегка покачиваясь, он всё же нашел в себе силы сверить с дворецким расписание на завтра и лишь затем удалился в спальню. Госпожа Эльма проводила его тревожным взглядом. Состояние хозяина внушало серьезные опасения: он напоминал переполненный кожаный мех для воды, готовый лопнуть в любой миг под непосильной тяжестью налитого. И экономке оставалось лишь истово молиться перед сном, чтобы этой ночью господина не тревожили кошмары, а крепкий сон стёр хотя бы часть его терзаний.
Однако её молитвам не суждено было сбыться.
Растянувшись на широкой постели, господин Дэвис чувствовал, как хмель обжигает тело сухим жаром, но рассудок его при этом парадоксальным образом лишь обострялся. Он прекрасно осознавал, что сегодня непозволительно сдал назад и потерял лицо. Причин тому набралось множество — хватило бы исписать целый лист, и добрая половина из них касалась так называемого «Редкого Вида».
Да, внутри графа не переставая клокотала глухая ярость. Это пламя вспыхнуло ещё в тот день у универмага и с тех пор лишь разгоралось, уходя корнями к вечеру благотворительного бала Торговой палаты. Именно тогда он впервые фатально ошибся в оценке этого существа. Та оплошность стала дурным предзнаменованием: раз за разом «зверёк» опровергал любые его догадки, слой за слоем разбивая в прах его нерушимую, лицемерную броню.
Господин Дэвис всю жизнь свято чтил закон чести и справедливости, искренне полагая, будто следует ему во всём. Он дарил существу книги, пытаясь загладить свои промахи; когда то приносило пользу, не скупился на щедрые награды. Но он и помыслить не мог, что своими благодеяниями наносит ещё более глубокие раны. Он вытащил зверька в человеческое общество, обрекая на унижения. Этот мир не терпел питомцев, способных мыслить самостоятельно или превосходить людей интеллектом; высший свет с высокомерным пренебрежением низводил его до бессловесной твари, лишая права на крупицу достоинства. И виной всему был он сам.
Но горше всего господину Дэвису было осознавать другое: когда, ослеплённый гневом, он потерял зверька из виду и хотел окликнуть его, то с ужасом понял, что попросту не знает его имени.
И ведь правда: он всегда бросал сухое «ты» или небрежное «эй», ни разу не поинтересовавшись, как того зовут. Такое смышлёное создание, у которого есть сородичи, не могло не иметь имени! Однако Дэвису эта простая мысль даже не пришла в голову.
Его ошеломила собственная тупая спесь. Пылкая, выжигающая нутро ярость затопила душу, и никакой алкоголь не мог залить это пламя.
Его отец был в точности таким же надменным гордецом: позарившись на красоту матери, всеми правдами и неправдами принудил её к браку, а наигравшись в любовь, быстро охладел. В глазах светского общества он оставался безупречным джентльменом, но для сына был и остался подлецом, безжалостно растоптавшим чужую душу ради собственной прихоти.
В конце концов родители сгубили друг друга взаимными терзаниями, оставив едва достигшего совершеннолетия Дэвиса наедине с тяжелейшим бременем главы угасающего рода. Тогда-то он и поклялся себе: никогда не уподобляться отцу, не превращаться в чудовище, которое тешит эго за счет слабых и губит чужие жизни в угоду мимолётным желаниям.
И что же он натворил теперь?
На словах убеждал себя, будто проявляет должное уважение, а в глубине души продолжал смотреть на существо сверху вниз — как на занятную диковинку, забавного питомца, чужака.
Какое же безмерное, омерзительное людское высокомерие!
Господин Дэвис не мог унять пожиравшую его ненависть к самому себе.
В дверь негромко постучали. Господин Дэвис прикрыл глаза.
— Войдите.
Дверь отворилась, но шаги зазвучали иначе — это был не Альберт. Распахнув веки, граф увидел, как в спальню тихо скользнул виновник всех его мучительных дум и остановился у изголовья кровати.
На листке бумаги торопливо проступили ровные строчки:
«Прошу прощения, господин Дэвис. Я не знал, что вы уже легли».
— Ничего страшного, — господин Дэвис приподнялся и сел на постели. — Я не спал, лишь лежал и думал.
Собеседник кивнул и показал исписанный листок:
«Вы так много помогали мне всё это время. Я от всего сердца благодарен вам за доброту».
«Мне хотелось преподнести вам подарок, хотя это отнимет у вас пару минут».
«Пожалуйста, закройте глаза».
Глядя на его кроткий и сосредоточенный вид, господин Дэвис с трудом проглотил подступивший к горлу комок горечи и послушно кивнул.
Мир погрузился во мрак. Граф не представлял, что задумал гость; чужое дыхание оставалось почти неслышным, пока его широкую ладонь не коснулись чужие пальцы. Рука существа была такой крошечной и хрупкой, что Дэвиса прошиб внезапный страх: малейшая неосторожность или грубость с его стороны — и он сломает эти тонкие косточки.
Тихий жест подсказал открыть глаза.
И в полумраке спальни, прямо в воздухе, вспыхнула настоящая радуга!
Господин Дэвис оцепенел, не в силах скрыть изумления; ему показалось, будто он грезит наяву.
Однако радужная дуга сияла невероятно ярко и отчетливо, паря посреди комнаты и словно источая едва уловимую свежесть водяной пыли. Лунный свет, льющийся из высокого окна, очертил её мягким серебристым ореолом, придавая чуду почти священный облик. Радуга казалась божественным знамением, внезапным костром среди глухой непроглядной ночи, нежной и щемящей колыбельной, которую когда-то пела ему на ухо мать.
А у изголовья постели маленький чародей дарил ему теплую улыбку.
На листке виднелись выведенные аккуратным почерком слова:
«С днем рождения, господин Дэвис».
Хэ Жун просто решил провести опыт.
Если с помощью смартфона можно копировать неодушевленные предметы, то и явления, не имеющие материального тела, но доступные наблюдению, в теории тоже поддавались копированию.
Размышляя над подарком, он случайно приметил озаренный солнцем фонтан в саду: над струями воды повисла миниатюрная радуга. Поддавшись внезапному наитию, юноша сфотографировал её и отправился в оранжерею проверять догадку.
Эксперимент удался. Пусть сияние таяло слишком быстро, этого мгновения оказалось вполне достаточно.
Ему хотелось преподнести господину Дэвису нечто неожиданное, чего нельзя купить ни за какое золото, и подарить хоть немного искренней радости. Судя по ошеломленному взгляду графа, не отрывавшего глаз от цветного перелива до тех пор, пока тот без следа не растворился в воздухе, затея пришлась хозяину по душе.
Хэ Жун заранее прикинул: если спросят, как ему это удалось, выкрутиться будет непросто — придется сослаться на врожденные чары своего племени.
Однако господин Дэвис ни о чем не спросил. Он хранил столь затяжное молчание, что Хэ Жун уже начал клевать носом.
И как раз в тот миг, когда юноша собрался откланяться, тишину спальни нарушил низкий, хриплый голос хозяина:
— Я не сделал ничего, чем заслужил бы такое отношение.
— Всё, что я делал... недостойно твоего подарка.
Хэ Жун с изумлением заглянул в золотистые глаза собеседника и внезапно разглядел в них бездну муки и жестокого самобичевания.
Недоумевая, он быстро начертал:
«Вы не выставили меня за порог, давали мне кров и пищу, позволили пользоваться библиотекой».
«Вы даже навели справки о моём друге. Вы сделали для меня так много. Я не понимаю ваших слов».
— Это сущие пустяки, — покачал головой граф. — Любой человек, не лишенный совести, поступил бы так же. Я не настолько глуп, чтобы кичиться подобными мелочами.
Господин Дэвис вновь непреклонно качнул головой, и в его взгляде сквозила такая безысходная тьма, что у Хэ Жуна перехватило дыхание.
«Это вовсе не мелочи», — стремительно вывел Хэ Жун.
«Быть может, для вас это сущие пустяки, но для меня — вопрос выживания».
Он бросил на господина Дэвиса короткий взгляд и продолжил писать:
«Я знаю, как вы строги и требовательны — и к окружающим, и в первую очередь к себе. Возможно, вы вечно корите себя, считая, будто делаете недостаточно».
«Но с первого дня в этом доме я чувствовал: вы человек, заслуживающий самого искреннего, глубокого уважения».
«Вы не презираете других из-за их происхождения».
«Не поступаетесь принципами в угоду обстоятельствам».
«Вы стремитесь поступать с этим миром честно и справедливо, пусть даже самому миру это вовсе не нужно».
«И даже к такому чужаку, как я, вы проявили чуткость, пытаясь понять и принять меня».
Хэ Жун поднял голову, прямо встречая взгляд хозяина:
«Благодаря вам я понял, что среди рода человеческого есть по-настоящему прекрасные и благородные души».
Под холодным лунным светом этот златоокий лорд когда-то протянул ему руку, уберегая от бесчисленных опасностей и людской злобы.
И Хэ Жун снова доверчиво опустил свою тонкую ладонь в его широкую ладонь.
«Даже если настанет день, когда мне придется уйти, я никогда вас не забуду, господин Дэвис».