Госпожа Эльма оказалась на редкость добросердечной дамой, хотя её забота о Хэ Жуне живо напоминала повадки заядлой кошатницы, до безумия умиляющейся новорождённому котёнку.
Сперва она устроила гостю подробную экскурсию по роскошному особняку, а затем повела по всем местам, где, по её разумению, понравилось бы «маленькому зверьку»: показала внутренний двор, фонтан, оранжерею и бескрайние лужайки. Лишь после этого они вернулись в необъятный дом. Экономка лично удостоверилась, что подопечный способен сам позаботиться о личной гигиене, может дотянуться до умывальника по приставной лесенке и умеет пользоваться купальными принадлежностями, не рискуя утонуть. В углу собственной спальни она заботливо постелила для него крошечную лежанку, укрыв мягкой овечьей шкуркой, чтобы Хэ Жун не замерз ночью. Напоследок она строго-настрого запретила заходить в кабинет хозяина.
— Он придёт в неописуемую ярость, — повторяла она снова и снова.
Когда пробило время обеда, госпожа Эльма отвела Хэ Жуна в людскую кухню. Массивный дубовый стол доходил ему почти до плеч. Пришлось примостить тарелку прямо на стул и орудовать гигантской ложкой, больше похожей на кухонную лопатку. Видя эти мучения, госпожа Эльма едва не сгорела со стыда. Хэ Жуну стоило немалых трудов знаками убедить сердобольную даму, что всё в полном порядке, и только после этого он смог разделить трапезу со слугами.
Перед тем как взяться за приборы, присутствующие молитвенно сложили руки:
— Великий Небесный Бог, благодарим за дары Твои. Да минуют нас всякие беды и невзгоды.
Судя по всему, Небесный Бог почитался здесь как верховное божество. Хэ Жун повторил их жест и наконец отведал свою первую полноценную трапезу с момента прибытия на остров.
В последующие дни его жизнь текла спокойно и беззаботно. Домашняя прислуга относилась к нему дружелюбно; на необычное создание посматривали с любопытством, но навязываться не спешили. Даже обожавшая всякую мелкую живность госпожа Эльма никогда не позволяла себе прикасаться к Хэ Жуну без разрешения. Напротив, она панически боялась не рассчитать сил и ненароком навредить ему. Заметив эти переживания, Хэ Жун мягко коснулся её ладони — вернее, мохнатой лапы — и заглянул в ясные лазурные глаза, стараясь показать, что такое легкое касание ему ничуть не вредит. Госпожа Эльма растрогалась чуть ли не до слёз и во весь голос принялась звать господина Альберта; эта сцена ещё долго служила поводом для добрых шуток за ужином.
А вот хозяина поместья Хэ Жун почти не видел. Тот уходил на рассвете, возвращался затемно и был вечно занят делами, а если и пересекался с подопечным, то держался на почтительном расстоянии. По словам экономки, господин Дэвис был не просто потомственным дворянином, но и выдающимся промышленником, владевшим множеством фабрик и заводов. Подобные персоны обычно купались во всеобщем внимании, однако граф Дэвис терпеть не мог пустой болтовни и на дух не переносил просителей, пытавшихся выбить финансирование через знакомства. «Ведёт себя строже иного монаха!» — шептались горничные. Впрочем, эта холодная неприступность лишь разжигала в окружающих азарт, заставляя слетаться к нему, словно ночных мотыльков на пламя.
Спустя несколько дней поместье Дэвиса захлестнула суета: приближался важный вечер. Здешняя торговая гильдия ежегодно устраивала торжественный приём, и на сей раз честь принимать гостей выпала графу. Прислуга задолго начала приготовления к балу, а госпожа Эльма с дворецким Альбертом сбились с ног от хлопот. Хэ Жун рассчитывал тихо переждать шум в своей комнате, но оказалось, что его присутствие обязательно.
— О вас пошли самые невероятные слухи, — пояснила экономка. — Многие гости лично просили господина Дэвиса показать вас хотя бы издали.
Госпожа Эльма собственноручно расчесала его и помогла одеться. Парадный фрак явно перешили из детского костюма, однако скроен он был безупречно. Манжеты украшала затейливая вышивка, а на шелковом шейном платке красовался зажим с фамильным гербом дома Дэвисов. Эльма не переставала восхищаться его видом, в очередной раз обратившись в восторженную кошатницу и величая подопечного не иначе как «самой прелестной крошкой на свете».
И вот теперь Хэ Жун сидел на обитом бархатом табурете в банкетном зале, обводил взглядом хищную толпу и с невозмутимой миной размышлял:
«Боюсь, госпожа Эльма, ваша прелестная крошка вряд ли переживёт этот вечер».
Зал сиял мириадами огней, плавно пели скрипки, в золотистом свете кружились нарядные пары, а благородные джентльмены вели неспешные беседы за бокалами тонкого вина. Блейк фон Дэвис стоял в окружении почётных гостей, и даже храня ледяное молчание, затмевал всех вокруг. В нём чувствовалось врождённое величие высшей знати, лишённое, впрочем, дешёвой спеси. Он приковывал взгляды так же естественно, как единственное солнце на небосводе.
Подле него держался пожилой джентльмен в угольно-чёрном фраке. Его голову венчали такие же тёмные витые рога, как у хозяина дома, но щеки и шею покрывал седой пух. Тот что-то увлеченно вещал, поднимая бокал и указывая на грациозную даму с пепельно-серой шерсткой; заметив их внимание, дама смущенно потупилась.
— Святые небеса, господин Дэвис просто великолепен! Слыхали, он на днях выкупил ещё одну винокурню?
— А я слышала, будто он учредил благотворительный фонд для сирот Нижнего города!
— Ах, такой завидный холостяк — один на миллион... Если бы только я не была помолвлена...
— Тише ты! Какая дерзость! Забыла, что у него уже две невесты в могилу сошли?..
— Тсс!
Дамы в пышных платьях чинно склонили головы в вежливом реверансе перед проходящими мимо кавалерами и тут же вернулись к пересудам:
— Об этом лучше вообще не заикаться...
— Одной храбрости мисс Марии хватит на нас всех, а нам лучше держаться подальше.
—... Ой, глядите-ка туда! Это и есть та самая новая зверушка господина Дэвиса?
— Неужели он завёл питомца? Он же терпеть не мог ни кошек, ни собак!
— Но это совершенно невиданная порода! Где это видано: кожица голая, а морда совсем плоская, без шерстинки!
— Вылитая ярмарочная обезьянка. Интересно, бананы ест?
— Весьма... специфический вкус у нашего графа.
Хэ Жун, успевший наслушаться о себе самых лестных эпитетов, лишь мысленно вздохнул.
В этот момент его со всех сторон окружили невысокие тени. Наряженные с нарочитой детской пышностью, юные гости вечера явно пришли на бал вместе с родителями.
— Ого, так это и есть «редкий вид»?
— Балда, правильно говорить «Редкий Вид»!
— Какой крошечный! И совсем без шерсти... Ему что, не холодно?
— Взрослые болтают, будто это посланник Небесного Бога! Ангелы на картинах тоже ведь с голыми задницами летают!
Хэ Жун хранил каменное молчание.
— Хочу послушать, как он пищит!
— А я погладить хочу!
— И я, я тоже!
— Но старшие заругают!
— Они заняты разговорами, мы быстренько, никто не заметит!
Ситуация принимала скверный оборот. Оценив толщину детских лап, которые были вдвое массивнее его собственных рук, Хэ Жун внутренне напрягся. Пока ребятня спорила, кому достанется право первого касания, он бесшумно соскользнул с банкетки и юркнул под длинную белоснежную скатерть ближайшего стола.
— Камень, ножницы, бумага! Ха, я первый!.. Эй, а куда он делся?!
— Сбежал!
— Вон он, смотрите!
Один из мальчишек ткнул когтем в сторону Хэ Жуна, перебегавшего к соседнему столу.
Хэ Жун выругался про себя и нырнул глубже, начав петлять между ножками мебели, постепенно пробираясь к высоким дверям зала. Раззадоренные дети с воплями срывали скатерти и лезли следом, переворачивая всё вверх дном и привлекая возмущённые взгляды гостей. Слуги бросились наперерез малолетним хулиганам, и Хэ Жун воспользовался суматохой, чтобы выскользнуть в коридор.
— Зверёк удирает! Лови его!
Вид убегающей «добычи» окончательно сорвал юнцам тормоза. Решив, что с ними затеяли весёлую игру, они с гиканьем бросились в погоню. Хэ Жун мчал со всех ног, прекрасно понимая, что в скорости им не соперник. Оставалось уповать лишь на хитрость и прятаться по тёмным углам. Однако чуткое обоняние преследователей не оставляло шансов: его находили везде. В отчаянии выскочив через парадный вход на крыльцо, Хэ Жун набрал полную грудь воздуха и ласточкой сиганул в чашу огромного фонтана посреди сада.
Свернувшись калачиком на ледяном каменном дне, он зажмурился, гадая, какая смерть глупее — быть затисканным до смерти невоспитанными волчатами или попросту захлебнуться. Секунды текли мучительно медленно.
Пятьдесят, пятьдесят один, пятьдесят два... Минута была на исходе, лёгкие разрывало от нехватки кислорода. И в тот момент, когда силы окончательно иссякли, чья-то мощная хватка подцепила его за воротник и рывком выдернула на поверхность.
— Что ты творишь?!
Захлёбываясь кашлем, Хэ Жун стёр ладонью воду с лица и сквозь пелену брызг с трудом разглядел нависшую над ним грозную фигуру.
«Добрый вечер, господин Дэвис», — мысленно поприветствовал он спасителя.
Граф был вне себя от бешенства. Оглянувшись, он звучно окликнул экономку.
— Эльма! Я ведь ясно велел следить за ним и не позволять шататься где попало. Я не привык повторять дважды.
— Простите великодушно, милорд! — Госпожа Эльма сложила руки на груди и склонилась в глубоком поклоне.
— Из-за него в бальном зале поднялся переполох. Опрокинуты бокалы, перепуганы гости, — холодно отчеканил Блейк фон Дэвис. — Эльма, я глубоко разочарован.
— Умоляю о снисхождении, хозяин... Это целиком моя оплошность.
— Ты...
Хэ Жун оглушительно чихнул. Разговор оборвался; оба уставились на дрожащего от холода беглеца. Хэ Жун состроил самую невинную мину, на какую был способен, словно говоря: «Какие ко мне могут быть претензии? Я ведь всего лишь беззащитный котик».
— Забери его, — бросил граф, отводя взгляд. — И чтобы сегодня духу его здесь не было.
В холодном сиянии луны Блейк фон Дэвис смерил ледяным взглядом насквозь промокшее, трясущееся существо и бросил напоследок:
— И впредь не попадайся мне на глаза.