Когда Хэ Жун вернулся домой, было уже около одиннадцати вечера. В руках он с трудом удерживал кучу сувениров из парка аттракционов — Юнь Ци буквально насильно всучил их, уверенно парируя любые возражения:
— Раз ты ничего не помнишь, считай, что это твой первый поход в парк! Откуда же без памятных подарков?
Из-за пролитых слёз в голове у Хэ Жуня всё ещё туманилось. Он даже не успел толком возразить, как Юнь Ци запихнул его вместе со всеми коробками в такси и весело помахал рукой на прощание через стекло.
"Сам же говорил, что всё это — детские мечты, а едва вышли за ворота — сгрузил их на меня?"
Такси домчало его до самого дома. Сжимая ворох каких-то пакетов, Хэ Жун замер у крыльца. В окнах трёхэтажного особняка не горел свет — похоже, Гу Линьдун уже лёг спать. Хэ Жун тихо приложил палец к сенсорному замку, открыл дверь и бесшумно шмыгнул внутрь.
В гостиной царил непроглядный мрак. Хэ Жун пошарил рукой по стене, нащупывая выключатель. Загорелся свет, и он обомлел: хозяин дома сидел на диване и молча смотрел на него.
"Точь-в-точь как если прогулял уроки и попался строгому коменданту!"
Он застыл на пороге в полном замешательстве, не зная, как объяснить своё позднее возвращение и охапку безделушек в руках. В этот момент до него долетел густой, тяжёлый запах алкоголя. Хэ Жун опешил: на журнальном столике стояло несколько бутылок — и красное вино, и крепкие напитки, — причём большая часть была уже пуста.
Сейчас шли дневные съёмки, и Гу Линьдун никогда не позволил бы себе пить, к тому же он всегда отличался железной самодисциплиной.
В груди Хэ Жуня зародилась тревога. Он поднял взгляд на Гу Линьдуна. Тот поднялся с дивана и медленным, тяжёлым шагом направился к нему. Хэ Жун чувствовал, как от неопределённости ёкает сердце, и невольно сделал шаг назад. Но Гу Линьдун мгновенно перехватил его запястье.
Бумажные пакеты выскользнули из пальцев, сувениры с грохотом рассыпались по полу, но Гу Линьдун даже не взглянул на них — его взор намертво прикипел к Хэ Жуню.
— Ты плакал?
Мужчина поднял вторую руку и подушечкой пальца едва ощутимо коснулся покрасневшего уголка его глаза. Хэ Жун прищурился, пытаясь отстраниться:
— Нет... ничего такого. Просто соринка в глаз попала.
Он подсознательно попытался скрыть то, что произошло днём, но почти сразу понял, как сильно ошибался.
Тень во взгляде Гу Линьдуна стала ещё темнее, словно небо перед сокрушительной грозой.
— Зачем ты лжёшь?.. Неужели ты до сих пор пытаешься его покрывать?
Хэ Жун от неожиданности даже забыл моргнуть. Он понятия не имел, о чём тот говорит.
Но его растерянность Гу Линьдун принял за испуг разоблачённого человека. На губах мужчины появилась горькая, измученная улыбка.
— Я так и знал. Ты всё ещё не можешь его забыть. С самого того дня ты только и думаешь о его словах... несколько ночей подряд толком не спишь... Ведь так?
"Это же огромная ошибка!" — Хэ Жун поспешно схватил Гу Линьдуна за руку, всё ещё лежавшую на его щеке.
— Всё совсем не так! Брат Дун, выслушай меня...
— Потому что он умолял о прощении? — Голос Гу Линьдуна звучал обжигающе холодно. — Потому что поклялся, что на этот раз поставит тебя на первое место?
Он обнял лицо Хэ Жуня обеими ладонями, заставляя смотреть прямо на себя.
— Обманщик.
Это короткое обвинение ударило Хэ Жуня в самое сердце, мгновенно развеяв все приготовленные объяснения. А Гу Линьдун всматривался в глубину его глаз с совсем близкого расстояния, словно пытаясь выжечь всю его фальшь и докопаться до самой сути.
— И всё равно ты его любишь, да?
Мужчина самым жестоким образом крушил хрупкую иллюзию спокойствия, при этом ласково гладя его по покрасневшему веку.
— Я сегодня... вообще не мог нормально работать. Все мысли были только о том, куда вы пошли, не сошлись ли снова... Для актёра это просто позор. — Он смежил веки и едва слышно пробормотал, словно в бреду: — Поэтому я уехал со съёмок пораньше. Но в этом доме абсолютно всё напоминает о тебе... Мне оставалось только напиться до беспамятства, чтобы не сесть за руль и не поехать искать тебя.
Чувства, давившие на него изнутри, хлынули наружу подобно бурному потоку, в мгновение ока снося последнюю плотину.
— Я страшно боялся, что ты не вернёшься. — Гу Линьдун разомкнул глаза. Столько нерастраченной, глубокой нежности было в его взоре, что Хэ Жун просто не мог отвернуться. — Но ещё больше я боялся... что ты вернёшься.
Пальцы, касавшиеся щеки Хэ Жуня, заметно дрожали.
— Я боялся услышать от тебя, что вы помирились. Что ты хочешь вернуться к нему... И если бы это произошло... мне, как твоему другу, пришлось бы молча пожелать вам счастья... Ведь он появился в твоей жизни раньше, он знает о тебе всё. А то, что знаю о тебе я... кажется, большей частью состоит из лжи...
"Слишком проницателен."
Хэ Жуня обдало ледяным потом. Этот человек действительно обо всём догадывался, но предпочитал молчать.
И всё же отчаяние, сквозившее во взгляде Гу Линьдуна, отозвалось в душе Хэ Жуня острой болью. Он хотел сказать, что всё это недоразумение, что не нужно так мучиться, но не успел вымолвить ни слова. Мужчина привычным ласковым движением покровительственно погладил его по голове.
— Брат Дун...
Хэ Жуня захлестнуло чувство вины, и он решился рассказать хотя бы часть правды о сегодняшнем вечере. Но в этот момент воздух между ними будто с треском разорвался: широкая ладонь жёстко обхватила его за затылок, и Хэ Жуня рывком потянули на себя.
— Ты вправду думал, что я скажу нечто подобное?
Среди опьяняющего хмельного аромата Хэ Жун ощутил на своих губах его горячее, опаляющее дыхание. А чувства, кипевшие во взгляде мужчины, были стократ опаснее и разрушительнее любого алкоголя.
— Поздно.
Пальцы Гу Линьдуна медленно, сантиметр за сантиметром, очерчивали линию его шеи — это было откровенно чувственное, властное прикосновение, от которого Хэ Жун невольно затрепетал всем телом.
— Я опоздал. Но и ты опоздал... В ту самую секунду, когда ты переступил порог этого дома, я всё решил. — Гу Линьдун объявил это ровным, чеканным тоном, словно завоеватель у стен поверженного города: — Даже если абсолютно всё, что связано с тобой — сплошная ложь, я всё равно тебя не отпущу.
Хэ Жуня опрокинули на диван. Он не успел даже опомниться, как мужчина накрыл его своим телом.
Хэ Жун и раньше знал, что они находятся в разных весовых категориях, но не подозревал, насколько эта разница безнадёжна. Все его попытки вырваться или оттолкнуть Гу Линьдуна выглядели как детская возня. А тем временем вещи на нём сминались и одна за другой ползли прочь.
— Брат... брат Дун, успокойся!..
Хэ Жун изо всех сил упёрся руками ему в грудь, предпринимая последнюю отчаянную попытку защититься. Но Гу Линьдун, казалось, вознамерился сокрушить и его иллюзии, и все его тайны разом. Нежно поглаживая дрожащее тело Хэ Жуня, он покрывал его лицо непрерывными поцелуями.
Это было так подло...
Хэ Жун запрокинул голову, уголки его глаз увлажнились.
Прикосновения рук были властными и неопровержимыми, но поцелуи — удивительно трепетными, с примесью сладостной обиды и упрёка. Они сыпались на него подобно проливному дождю, лишая Хэ Жуня последних сил для сопротивления.
В солоноватом мареве слёз и дыхания их губы слились.
Этот поцелуй не имел ничего общего с привычным джентльменским поведением Гу Линьдуна. Он был полон неукротимого жара и слепой одержимости. Гу Линьдун быстро разомкнул губы Хэ Жуня, и их языки сплелись в яростном, глубоком танце. Под оглушительный стук собственного сердца Хэ Жун почувствовал, как из тела уходит последняя упругость. Ему оставалось только впиться пальцами в плечи мужчины, пока тот властно завоевывал его рот.
Упрямое сплетение языков, невероятная сладость влажных прикосновений, сочный звук откровенных всасываний... Всё это в считаные секунды разрушило защиту Хэ Жуня. Он неосознанно стал отвечать на поцелуй. Его неумелые, неловкие движения только подхлестнули натиск Гу Линьдуна, окончательно лишая Хэ Жуна рассудка и заставляя забыть обо всём на свете.
Спустя некоторое время Хэ Жун, совершенно ошеломлённый и тяжело дышащий, обнимал Гу Линьдуна за шею. Мужчина с едва скрываемой жадностью слизал влажную дорожку с угла его губ и уткнулся своим лбом в его лоб, смешивая их дыхание.
— Тебе нравится?
Хэ Жун в полузабытьи не мог толком сообразить, насколько неправильно происходящее, но не мог и отрицать: в самой глубине его существа разгоралось невероятное, острое наслаждение. И не только телесное — это был мощный резонанс душ, будто какая-то затаённая часть его сердца давно ждала именно этого исхода.
От этой мысли сердце больно закололо.
Видя, что Хэ Жун молчит, Гу Линьдун замешкался. Он пристально разглядывал под собой трепещущие ресницы и налитые кровью губы юноши. Сдержанный, невозмутимый облик Хэ Жуня в его руках превратился в податливую, горячую глину. Это одновременно приносило ликование и причиняло боль.
"А-а... Он всё ещё сомневается."
Этот юноша нёс в себе так много тайн и фальши, но Гу Линьдун всё равно жаждал его, словно затерянный в пустыне путник — глоток воды. Он понимал, что брать его силой — всё равно что пить яд для утоления жажды. Но лучше сгореть дотла, чем беспомощно смотреть, как тот уходит. Лучше навсегда впечатать себя в его жизнь.
"Смотри на меня."
"Не смей меня забывать."
В его душе вспыхнуло чувство настолько дикое и властное, что он сам поразился его силе. Чёрный зверь, которого он когда-то видел во сне, на мгновение промелькнул в его сознании. Эмоция эта была похожа на повеление свыше, на древний божественный указ из времён сотворения мира, прошедший сквозь толщу веков и расставаний, чтобы заставить его мёртвой хваткой вцепиться в этого человека и никогда больше не отпускать.
Под шокированным взглядом Хэ Жуня Гу Линьдун расстегнул его брюки и полностью взял его окрепшую плоть в рот.
— Не надо... подожди!..
Словно очнувшись ото сна, Хэ Жун отчаянно забился под ним, но Гу Линьдуна было не остановить. Одной рукой он сжал основание плоти, а другой охватил мошонку, мягко и ритмично её разминая. Встревоженные протесты юноши быстро сменились сладостным, прерывистым стоном.
Гу Линьдун никогда раньше не делал ничего подобного, но это не помешало ему страстно исследовать каждую деталь тела партнёра. Он с почти жадной ненасытностью скользил языком по натянутым жилкам ствола, чувствуя, как юноша дрожит на грани обморока. Особо чутко он ласкал нежную, чувствительную головку, то едва касаясь её, то глубоко и сочно вбирая в себя.
Гу Линьдун приподнял веки. Хэ Жун закрыл лицо руками, но сквозь щели между пальцами было видно, как он сгорает от стыда и готов вот-вот расплакаться. Вид этой беспомощности окончательно лишил Гу Линьдуна тормозов: прямо на глазах у юноши он с громким, откровенным чмоканьем поцеловал самую чувствительную вершину.
Хэ Жун всхлипнул.
Происходящее казалось ему слишком оглушительным, слишком страшным. Мозг плавился от жара, в ушах шумела кровь, похожая на закипающую воду. Собственное тело словно перестало подчиняться: на каждое движение, на каждый ласковый выпад Гу Линьдуна оно отзывалось вспышками жара и судорожными вдохами. Более того — он бесстыдно подавался бёдрами навстречу, словно стремясь ещё глубже раствориться в его рту. Губы Гу Линьдуна обычно были бледными и несли в себе оттенок недосягаемой чистоты, но сейчас этот рот самым бесстыдным образом дарил ему удовольствие, а непристойные, влажные звуки, доносившиеся оттуда, заставляли Хэ Жуня с ужасом осознать: это он, именно он осквернил этого человека.
Он снова увлёк этого мужчину за собой в бездну.
Пока в голове проносились панические мысли: "Нельзя, это неправильно!", Хэ Жун сам пугался собственного громкого, бесстыдного стона. В конце концов его пальцы хаотично вплелись в волосы Гу Линьдуна, и среди невиданного прежде блаженства и жгучего чувства вины он содрогнулся в бурном разряде оргазма.