Перед тем как войти в инстанс, Хэ Жун раздумывал, не прикупить ли в игровом магазине какое-нибудь оружие против нечисти. В здешнем арсенале даже выделили особый раздел — [Отдел потустороннего]. Ассортимент пестрел клинками, талисманами и артефактами, а цены колебались от нескольких тысяч до сотен тысяч Очков Заслуг. Ради выкачивания средств администрация установила жесткие рамки: пусть предметы и разрешалось свободно проносить в миры, количество их использований строго ограничивалось, после чего они просто растворялись в воздухе. Столкнувшись со столь грабительской политикой, лишь редкие богачи скупали всё подряд. Большинство же игроков считали каждую крупицу, экономили как могли и ни за что не раскошеливались без крайней нужды. Ведь никто не знал наперед, с каким врагом придется столкнуться, и если оружие окажется бесполезным против конкретного чудовища, все затраты пойдут прахом.
Хэ Жун зарабатывал Очки Заслуг с завидной скоростью, но по сравнению со счетами матерых хайлевелов его баланс выглядел каплей в море. Впрочем, игра как таковая его мало волновала: он лишь хотел шаг за шагом зачищать миры и возвращать утраченные воспоминания. Взвесив всё, юноша решил поберечь сбережения — ведь в отличие от реальных игроков он не мог задонатить и конвертировать настоящие деньги в Очки Заслуг.
Сейчас же Хэ Жун угодил в призрачный морок, а против бесконечного блуждания по кругу в магазине подходящих средств не нашлось. Приходилось рассчитывать на собственные силы. После прошлого инстанса навык [Создание из Ничего] поднялся на ступень выше: описание обновилось, обещая повышенную эффективность созданных копий, а в довесок открылась вспомогательная функция — [Зеркало Истины].
[Зеркало Истины: отображает истинную внутреннюю сущность объекта.]
Фотографировать ничего не требовалось: достаточно было навести объектив, и скрытое от глаз проявлялось прямо на экране — на редкость удобно.
Хэ Жун поднял телефон и направил камеру на портрет плачущей девушки. В видоискателе фигура с сокрытым лицом начала медленно поворачиваться. Из-под ниспадающих прядей показался лик: глаза готовы были лопнуть от ярости, а перекошенный рот растянулся в жутком, злорадном оскале!
Переполненная ненавистью душа породила демона.
Поведя «Зеркалом Истины» по залу, Хэ Жун заметил, как полотна одно за другим преображаются. Одно из них называлось «Пейзаж души» и походило на исповедь самого художника. Взору представало безоблачное лазурное небо и раскинувшееся под ним исполинское дерево, полное жизни и увенчанное пышной зеленой кроной. Однако сквозь призму навыка от идиллии не осталось и следа: под свинцовым, гнетущим небосводом на толстом суку висел удавленник. Изо рта свисала вязкая слюна, а налитые кровью глаза неотрывно пялились прямо на зрителя.
Юнь Ци подошел неслышно и встал рядом, словно невзначай делясь биографией автора:
— Это его первая выставка на родине. Говорят, всерьез живописью он занялся не сразу, и родным пришлось выскрести все до последнего гроша, чтобы отправить его учиться за границу. Талант у него и впрямь имелся: надежды он оправдал, завоевал признание и награды... вот только родители до его триумфа так и не дожили.
Сделав небольшую паузу, он продолжил:
— Вернувшись домой, он принялся разбирать их вещи и понял, что старики жили в полнейшей нищете, ютясь в ветхой хибаре, где когда-то его вырастили. И в этой лачуге обнаружились десятки сшитых вручную тетрадей с его детскими и юношескими рисунками. В основном беглые наброски, почеркушки, черновики... Но каждая страница была бережно сохранена. На самодельных обложках старики аккуратно вывели возраст, в котором сын нарисовал тот или иной набросок. А когда он вырос и перестал рисовать на простой бумаге, родителям оставалось лишь вырезать из газет любые упоминания о нем — пусть даже там мелькало одно лишь имя.
Юнь Ци негромко спросил:
— Как думаешь, о чем он размышлял, когда писал это полотно?
О пьянящем упоении успехом? О гордости вернувшегося в родные края триумфатора?
Или же о бесконечной, леденящей душу тоске человека, осознавшего, что его процветание куплено ценой выпитых до капли родительских соков?
Хэ Жун вгляделся в налитые кровью глаза мертвеца. Из них струились алые слезы, окропляя древесные корни под ногами.
Быть может, это могучее дерево олицетворяло вовсе не самого мастера, а отца с матерью, укрывавших его от жизненных бурь. Художник оборвал свою жизнь под его ветвями лишь потому, что больше не мог нести груз вины, пытаясь смертью вымолить прощение.
Он ненавидел себя за эгоизм, расплачиваться за который пришлось родителям; проклинал слепую погоню за славой, заставившую его забыть тропу, по которой когда-то вели его за руку мать и отец.
Похоже, именно в этой картине крылся ключ к разгадке.
Поразмыслив мгновение, Хэ Жун протянул руку и снял полотно со стены.
— Решил уничтожить?
Хэ Жун качнул головой:
— Пока не знаю.
Прижав холст к груди рисунком наружу, он неторопливо пошел вдоль галереи, задерживаясь на пару секунд перед каждым полотном. Обойдя зал по кругу, он вернулся на исходную точку, но вокруг ничего не изменилось.
Юнь Ци, лениво следовавший за ним по пятам, вскинул бровь:
— И что это было?
Хэ Жун посмотрел на него:
— Думаю, родители так и не успели увидеть его выставку. Пусть хотя бы сейчас он пройдет по ней вместе с ними.
Родители, так трепетно оберегавшие дар своего ребенка... Какими бы они были здесь? Наверняка сияли бы от гордости и счастья, поддерживая друг друга под руки и подолгу вглядываясь в каждый мазок. А сын шел бы позади — смущенный, но втайне ликующий.
Едва эти слова сорвались с губ, как полотно в руках юноши беззвучно дрогнуло. Взгляни он сейчас через «Зеркало Истины», то увидел бы, как удавленник снял с шеи петлю и встал под кроной дерева. Сжимая ладони двух невидимых спутников по обе стороны от себя, он улыбался сквозь текущие ручьем слезы.
Холст вспыхнул. Хэ Жун разжал пальцы, и серый пепел мягко осыпался на пол. В тот же миг в дальнем конце коридора проступили очертания эскалатора.
* * *
Пока Хэ Жун блуждал в призрачном мороке, в атриуме на первом этаже Ли Ин распинался перед выжившими. Лишь после его клятвенных заверений, что поблизости нет никакой чертовщины, люди несмело вернулись в холл.
За исключением охранника — старика Яна, мужика крепкого и не робкого десятка, — все выглядели совершенно разбитыми. Вэньвэнь и Сяо Яо, обессилев от рыданий, дремали, привалившись голова к голове. Старуха Ся безостановочно перебирала четки, беззвучно шевеля губами. Гу Лифэнь поглаживала дочку по спине и тихо напевала колыбельную, но девочка даже не думала спать: ее широко распахнутые глаза не мигая буравили темный провал коридора. Зрелище было жуткое до мурашек, и Ли Ин, поеживаясь, старался держаться от ребенка подальше.
Хуже всех пришлось Сун Сяомэй. Во время недавней паники ее парень Сунь Хао с истошным воплем дал стрекача, бросив ее на произвол судьбы. А ведь от ухажеров у нее отбоя не было, и она еще снизошла до него, выбрав среди десятков претендентов! Кто бы мог подумать, что этот трус при первой опасности припустит быстрее зайца.
"Все мужики одинаковые, — кипела она от злости. — Только бы пережить эту ночь, сразу же его брошу!"
От пережитого шока девушку колотила дрожь; она зябко растирала предплечья, пытаясь согреться. К тому же дала о себе знать деликатная проблема: в прошлый раз до уборной она так и не добежала, а после новой порции ужаса терпеть стало невмоготу.
Сун Сяомэй затравленно оглядела присутствующих. Единственным, кто внушал хоть какое-то доверие, был охранник Ян, но не потащит же она взрослого мужчину в женский туалет? Пришлось искать замену. Внимание привлекла девушка из книжного магазина: та с самого начала держалась невозмутимо и даже спускалась за водой для всех.
— Извини... не могла бы ты пойти со мной?
Ли Шуан взглянула на робко приблизившуюся девушку и сразу всё поняла. Кивнув, она шепнула пару слов Ли Ину и повела спутницу за собой.
В западное крыло соваться не рискнули, направившись к восточному санузлу. Путь от атриума предстоял неблизкий. Сун Сяомэй жалась к Ли Шуан, с опаской озираясь по сторонам в страхе, что из темноты снова выскочит призрак.
Добравшись до места, Ли Шуан первой заглянула внутрь и проверила кабинки. Убедившись, что всё чисто, Сун Сяомэй на негнущихся ногах переступила порог. В зеркале над раковиной отразилось бледное, перекошенное от пережитого лицо; безупречный макияж давно размазался. Она нервно прикусила побледневшую губу:
— Постой здесь, пожалуйста... Я... я мигом.
Звать малознакомую девушку прямо в кабинку было неловко, поэтому она попросила Ли Шуан остаться у входа: щели под дверью хватало, чтобы видеть ее обувь, а это придавало хоть какую-то уверенность.
Сун Сяомэй торопливо справилась с замком, но стоило ей опуститься на сиденье, как заднюю сторону шеи что-то задело. Сначала она списала это на сквозняк или разыгравшиеся нервы, но прикосновение повторилось — влажное, липкое и ледяное.
Она застыла, не смея пошевелиться. По спине градом катил холодный пот. Девушка распахнула рот, чтобы позвать на помощь, но из сведенного судорогой горла не вырвалось ни звука. Не решаясь обернуться, она скосила взгляд на глянцевый, отполированный до зеркального блеска мраморный пол.
На ее собственном плече лежала омерзительная, похотливая мужская физиономия. С горящими вожделением глазами незнакомец плотоядно пускал слюни прямо на нее!
Спустя пять минут, когда Ли Шуан с помощью артефакта выломала запертую дверь, Сун Сяомэй уже лежала без чувств.
А за пределами инстанса на системном табло счетчик погибших NPC дрогнул и сменил ноль на единицу.