Лишь долгое время спустя дух Линчжи рассказал мне, что произошло в тот день. Моя духовная сила, уже вплотную подступившая к стадии Формирования Ядра, вырвалась из-под контроля и слепо хлынула наружу. Взрыв не только разнёс добрую половину построек в Саду духовных растений, но и едва не поверг меня в пучину искажения цзи. К счастью, Наставник успел вовремя защитить мои духовные каналы. Не сделай он этого, моя эфирная оболочка развеялась бы на месте, а повредись при этом сама душа — тут не помог бы и Великий Золотой Бессмертный.
Пока Наставник, истощая собственные силы, удерживал мою жизнь на краю пропасти, я слепо метался в мороке нахлынувших иллюзий, безуспешно пытаясь найти выход.
Я искренне не понимал: если всё сущее в этом мире рождено Великим Дао, откуда берутся понятия о высоком и низменном, о благородном и ничтожном? Небо и земля, просяное зерно и величественная гора, зверь и человек — перед лицом Дао между ними не должно быть никакой разницы. Разве не об этом я твердил изо дня в день, повторяя на занятиях: «Если взирать сквозь призму Дао, ничто не благородно и ничто не ничтожно»?
Однако то, что происходило на моих глазах, напрочь противоречило мудрости древних свитков. И внешние, и внутренние ученики из кожи вон лезли, лишь бы возвыситься над окружающими. Чем ближе было Большое состязание, тем сильнее их охватывала смута. Каждый бился за духовные травы, за пилюли, за любую мелочь, попадавшуюся на глаза. Ли Шисю однажды признался мне: в мире за пределами обители царит неписаный закон — тот, чья сила хоть на шаг превосходит чужую, вправе распоряжаться чужими жизнями, а уж убийство ради сокровищ и вовсе стало обыденностью.
Неужели я ошибался? Всего лишь растение, обретшее разум, — и возомнил, будто способен постичь Дао наравне с людьми! Набрал духовную мощь, а духом так и остался незрелым.
Но в чём же виноват Наставник? Почему человек, наделённый редчайшим талантом, должен терпеть зависть и страх сородичей, снедать напрасные клеветнические наветы?
Ответа у меня не было. Наверное, всё дело в том, что с момента обретения разума я ни разу не покинул пределов горной обители. Я пыжился познать отрешение от мира, так и не узнав самого мира. В глазах старших братьев моё стремительное возвышение казалось насмешкой. Пока они проливали пот над свитками и грызлись за каждую травку, так и не сумев шагнуть дальше стадии Очищения Цзи, я, опекаемый могущественным покровителем, легко взбирался на вершины мастерства. Я не искал соперничества, но само моё существование выглядело для них воплощением неправедности небес.
И когда моё сознание окончательно погрузилось в хаос, сквозь пелену безумных иллюзий вдруг пробился яркий луч молочно-белого света. Он плавно опустился в самый центр моего блуждающего разума, приняв облик невесомой стрекозы.
— Хэ Жун.
Это был его голос.
Наставник.
Я порывался ответить, но тело налилось свинцовой тяжестью. Охватившая меня паника отозвалась в сознании дегтярно-черным валом, едва не поглотившим хрупкую стрекозу.
— Дух человека жаждет покоя, но сердце его полнится смутой. Разум человеческий стремится к тишине, но страсти влекут его прочь...
Юнь Ци начал неторопливо читать «Канон Чистоты и Спокойствия».
— Отрекись от желаний — и сердце само успокоится. Очисти сердце — и дух обретет просветление.
Бархатистые, размеренные звуки песнопения мягко обволакивали разум, утихомиривая безумный бег мыслей.
— И тогда шесть страстей угаснут сами собой, а три яда развеются без следа.
Я открыл глаза во тьме.
Передо мной стоял Наставник. Его белоснежные одежды ослепляли, а лицо дышало абсолютным спокойствием. Я порывался упасть на колени и молить о прощении, но он лишь едва заметно качнул головой.
— Знаешь ли ты, где находишься?
Только тут я осознал, что вокруг — вовсе не монастырь Цзюцин и даже не остров Парящей Луны.
— Твоя душа надломилась вместе с физической оболочкой и отказывалась возвращаться. Мне пришлось собрать твои три высших духа и семь низших душ и укрыть их в волшебном артефакте.
— Три духа и семь душ?..
Золотистые глаза Юнь Ци пристально вглядывались в моё лицо.
— Ты — воплощение духовного древа. Дух жизни дарован тебе от рождения, а духи Неба и Земли явились вместе с просветлением разума. Обычный медиум, собрав воедино три духа и семь душ, способен сотворить Первородную Сущность. Но хотя ты тонко чувствуешь дыхание природы, твоя природа уязвима: душевные скрепы распадаются гораздо легче, чем у людей. В лучшем случае ты лишился бы разума, снова став слепым побегом; в худшем — вместе с жизненным духом разрушились бы основы бытия, что обрекло бы тебя на окончательное небытие без права на перерождение.
Заметив мой ошеломлённый взгляд, Наставник вздохнул, и в его глазах скользнула редкая тень легкого сожаления.
— Иными словами, ты был в шаге от самоуничтожения.
Я и помыслить не мог, что минутный порыв повлечёт за собой столь страшную беду. Страх перед гибелью мерк по сравнению со сжигавшим меня стыдом за то, какую обузу я взвалил на плечи Учителя. Посему на все его вопросы я отвечал без утайки, чистосердечно выложив всё: и стычку в Саду духовных растений, и мучившие меня сомнения.
Выслушав мою исповедь, Наставник надолго задумался. В его поведении не было и капли упрёка. Лишь на мгновение замерев, он сложил пальцы в таинственном жесте.
В то же мгновение бездонная пустота под моими ногами сменилась вздыбленными яростными волнами. В лицо ударил холодный, пропитанный солью и гнилью ветер. Черное небо над морем разрывали вспышки молний, раскаты грома сотрясали воздух. Посреди этого безумия стихии беспомощно плясало на волнах одинокое суденышко.
На борту ждала смерти десятка крепких гребцов. Сжимая весла и гарпуны, они надрывно пели, бросая вызов свирепому шторму. Внезапно из морской пучины с оглушительным ревом вынырнуло чудовище. Каждая из его глазниц возвышалась над водой в человеческий рост, а разверстая пасть способна была проглотить целую скалу. Образовавшаяся волна закружила челночок, словно щепку, но сквозь грохот прибоя и рык исполина продолжала пробиваться их песня — дикая, тоскливая и несломленная.
Я замер, потрясённый величием картины, но Наставник лишь взмахнул широким рукавом. Бушующее море вмиг сжалось до размеров крошечной лужицы, а ужасающий морской змей превратился в мелкую рыбешку. На тихом берегу, под шелест весеннего дождя, старик в плетённой шляпе выудил её на удочку, но тут же недовольно хмыкнул и выплеснул обратно в воду.
Вдруг из соседнего переулка выскочил полуголый человек с всклокоченными волосами: «Пожар! Пожар!» Над изящными черепичными крышами взвился столб черного дыма, пламя мгновенно перекинулось на соседние дома. Воздух огласили крики ужаса и плач людей. Я хотел кинуться на помощь, но раздалось громкое шипение, и на огонь опустилась тяжелая капля — всего лишь выплеснутая из пиалы вода.
Крошечный мальчуган хлопал в ладоши и смеялся: «Ха-ха, я выиграл! Сегодня поедим сытно!» Другой карапуз ловко выковыривал из земли мечущихся муравьев и восхищенно покатывался: «Ну ты и придумал! Выкурил их огнем! Попрошу маму поджарить их на лакомство!» Девочка постарше строго хмурила бровки: «Только о еде и думаете!» — «А что делать? Мы три дня крошки во рту не держали!» — «Вот-вот, я с голодухи целого быка проглочу!»
Пока ребятишки наперебой галдели, к ним подбежала истощенная женщина. Схватив детей за руки, она бледнея увлекла их прочь. Глиняная плошка с муравьями грохнулась о камни и разлетелась на куски. «Мама, моя пиала!» — «Бежим! Монголы в городе!»
Детский плач тут же потонул в оглушительном топоте копыт и звоне мечей. Я смотрел на этот ужас, не в силах вымолвить ни слова.
И в тот самый миг, когда мир охватило пламя войны, а земля окропилась слезами, изящная женская ручка перевернула прозрачную пелену. Кровавая драма растаяла, уступив место живописному свитку с изображением величавых гор и рек. Изящная красавица бережно держала картину, кокетливо улыбаясь стоящему рядом мужчине:
— Супруг мой, неужто это и впрямь полотно самого Великого Мастера?
— Само собой, — щеголеватый ученый подхватил жену на руки и рассмеялся: — Продам его — и хватит на дорогу до столицы, на государственные экзамены. А ты жди меня дома с добрыми вестями. Ровно через год я вернусь и одену тебя в шелка и парчу!
— Не нужно мне ни шелков, ни чинов, — прошептала женщина, утирая слезу. — Лишь бы ты вернулся скорее. Сдашь ли ты экзамен или провалишь — неважно, лишь бы сердце твое оставалось верным моим чувствам.
Вспышка — и вот уже ученый, заняв первое место на испытаниях, вступает под своды императорского дворца. Однако законная жена осталась лишь призраком прошлого. Обнимая новую знатную супругу, свежеиспеченный чиновник брезгливо укутал пальцы и указал на бледную женщину в простых одеждах:
— Я никогда не был женат в родных краях! Прочь эту сумасшедшую!
Отвергнутая жена разразилась рыданиями, полными смертельной боли:
— Я три года ждала тебя, растила нашего сына и ухаживала за твоими престарелыми родителями! И вот твоя благодарность?! Небеса слепы! Если есть в этом мире справедливость, откликнись!
Не успело эхо затихнуть, как она с размаху ударилась головой о дворцовую колонну. Кровь хлынула ручьем, и несчастная испустила последний вдох. В то же мгновение за окнами повалил июньский снег, воздух огласился заупокойным воем, а посреди залы возник тёмноликий судья преисподней с гремящими цепями в руках:
— Сия женщина отдала остаток своих дней, дабы я увлек в Ад предателя и клятвопреступника. Не тебя ли она искала?
Ученый от ужаса онемел и полетел с резного кресла — и морок рассеялся.
Изумрудная стрекоза лениво повела крыльями и опустилась на кончик пальца Наставника. И тут до меня дошло: всё увиденное — лишь скользящий сон этой крошечной твари. Наставник жестом велел мне раскрыть ладонь и бережно пересадил стрекозу мне на руку.
— Все бури и страсти мира, все его мгновенные превращения — не более чем дымка.
Он слегка коснулся стрекозы. Её крылья опали, тело сморщилось, превращаясь сначала в личинку, а затем сжалось до размеров едва заметной песчинки.
— Сему артефакту имя * «Мгновение»*. Оно создано по завету древней мудрости о том, что в единый краткий миг совершается девятьсот рождений и смертей. Внутри скрыто множество карманных миров, подобных диковинам из Башни Семи Сокровищ. Но эти миры неполны — лишь смутные тени иных реальностей.
Я бережно сжимал артефакт в ладони, содрогаясь от мысли: если даже блеклые тени способны на подобное величие, то как же прекрасен и необъятен истинный Великий Мир?
— А теперь, глядя на эту пылинку, видишь ли ты разницу между морским чудовищем и человеком? — тихо спросил Наставник. — Способен ли ты отделить муравейник от человеческого царства, людскую жизнь от рисунка на шелке, а суровую явь от сновидения?
Я долго вглядывался в песчинку на ладони и молча качнул головой.
— В этом и кроется истина: «Если взирать сквозь призму Дао, ничто не благородно и ничто не ничтожно». Когда ты постигнешь Высший Путь и взойдешь на вершину, всё сущее станет в твоих глазах не крупнее этой песчинки, а различия меж предметами превратятся в ничто.
Эти слова отозвались в моей душе громовым эхом.
— Но люди почти всегда следуют продолжению мудрости: «Если же смотреть сквозь призму вещей, каждый почитает себя благородным, а прочих — ничтожными». Они раздувают разницу между собой и миром, навлекая на себя три скверны, которые затмевают чистый разум и закрывают путь к истине.
Наставление Юнь Ци пролилось на мой разум благодатным светом, мгновенно развеяв застилавшую глаза туманную муть. Перекрытые духовные каналы распахнулись, и застоявшаяся жизненная сила устремилась по ним бурным потоком. Моё сознание сделало мощный рывок вперед: сомнения и страхи обратились в ничтожный пепел.
Посреди пурпурного тумана в глубине моего чрева вспыхнула ослепительная золотая искра. Её сияние залило весь мир вокруг, подобно восходу солнца над высочайшим пиком.
Я сформировал Золотое Ядро.