Почти два месяца изнурительных съёмок остались позади, и картина наконец выходила на финишную прямую.
Однако именно на этом этапе работа упёрлась в глухую стену.
Сюн Гоцян прекрасно понимал: заключительные кадры отыграть невероятно сложно. Актёру требовалось за считаные минуты раскрыть глубинный замысел ленты. Но именно этот драматический пик задавал тон всему фильму, давая зрителям долгожданную разрядку после полутора часов выматывающего напряжения.
Сюн Гоцян искал именно такого отклика. Он хотел, чтобы зритель становился соавтором, мысленно дорисовывая финал. И когда развязка на экране совпадает с внутренними ожиданиями аудитории, наступает то самое катарсическое очищение.
Именно поэтому режиссёр дал Гу Линьдуну несколько дней отдыха, чтобы тот смог как следует вжиться в последнюю сцену. Он видел, какая тяжесть лежит на плечах этого молодого актёра. И единственное, чем мог помочь режиссёр, — это дать ему возможность выплеснуть всё накопленное в кадре.
Сюн Гоцян верил: Линьдун его не подведёт и непременно найдет в собственной душе тот самый ответ.
Хэ Жун замер перед дверью кабинета на третьем этаже, затем неуверенно постучал.
Пошёл уже какой день, как Гу Линьдун перестал ездить на съёмочную площадку. Он заперся в четырёх стенах, по кругу перечитывая сценарий и выверяя каждую эмоцию последней сцены. Хэ Жун сознавал: сейчас решающий момент, сбивать настрой нельзя. Но и смотреть, как Линьдун изводит себя день и ночь, забывая даже поесть, у него не было сил. Посему он заказал доставку — сам готовить даже не пытался, дабы не наделать бед на кухне.
Еда была лёгкой, щадящей. Держа в руках поднос, Хэ Жун с лёгким трепетом переступил порог.
Вечерело. В начале зимы сумерки сгущаются быстро. Шторы раздвинуты лишь наполовину, но кабинет всё равно казался тёмным, отрезанным от внешнего мира островком. А Гу Линьдун восседал в самом центре этой тьмы. Зажмурившись, с суровым, отрешённым лицом, он словно погрузился в спектакль одного актёра.
Хэ Жун затаил дыхание. Тихо ступая, он подошёл ближе, с секунду всматриваясь в лицо Линьдуна. Убедившись, что тот глубоко в своих мыслях и мешать ему не стоит, Хэ Жун бесшумно поставил поднос на круглый столик возле кресла-качалки.
По-хорошему, следовало сразу уйти. Но взгляд Жуна зацепился за книжный шкаф, и в памяти всплыл тот самый перевод сказки, из-за которого он терял сон. Перед уходом непреодолимо захотелось взглянуть на него ещё раз.
Подойдя к знакомым полкам, он вытянул томик. Изящные, плавные строки слагали поэму о любви и бессмертной душе. Когда господин Дэвис впервые читал её вслух, сердце Хэ Жуна оставалось глухо. Но перечитав историю сам, он осознал, какая страшная цена уплачена за эту красоту.
Что же он откроет для себя теперь, взглянув на эти страницы в третий раз?
Стоило Жуну раскрыть переплёт, как со спины дохнуло чужим жаром. Мужчина не прикоснулся к нему, но его высокая, широкая фигура уже заключила Хэ Жуна в плотное кольцо. Красивая кисть с точёными косточками скользнула поверх его пальцев, переворачивая страницу. Сердце Жуна болезненно ухнуло.
— Ли… Линьдун, ты очнулся? — запнулся Хэ Жун. — Может… поешь сначала?
Из-за спины донёсся низкий, бархатный смех. Горячее дыхание коснулось уха, заставив Жуна вжать голову в плечи. С той самой ночи, хоть Линьдун больше и не распускал рук, Хэ Жун понимал: всё бесповоротно изменилось, как прежде уже не будет.
Мужчина проигнорировал его скованность. Он возвышался над ним непреодолимой стеной, оставляя между их телами едва заметную щель в какой-то миллиметр. Его руки, грудь, давящий сверху взгляд — всё это наплывало неумолимой волной, зажимая Хэ Жуна в угол, не оставляя ни малейшего шанса на отступление. Оставалось лишь, подобно попавшему в капкан мотыльку, захлебнуться в густом мужском аромате.
Вульгарности в нем не было, но лёгкая издевка проскальзывала в том, как он прикоснулся губами к вспыхнувшей мочке уха Жуна:
— Поесть? Обязательно поем.
Уходить он, впрочем, не собирался.
Хэ Жун предпринял последнюю отчаянную попытку:
— Еда… я только разогрел… Остынет же…
Капля пота скатилась по его щеке. Язык не слушался.
— Ты прав, — Линьдун слизнул эту солоноватую капельку с его кожи. — Воспользуюсь твоим приглашением.
Хэ Жуну и в голову не приходило, что кабинет можно использовать так. Не от недостатка фантазии — просто это место, как и его хозяин, всегда казалось ему строгим, почти священным.
Но сейчас, вдали от чужих глаз, Линьдун намертво прижал его к книжному стеллажу. Даже сквозь ткань одежды Жун чувствовал, как отягощённый плотью пах ритмично и весомо толкается о его бедра, обжигая откровенным, нетерпеливым жаром.
— Линьдун… я…
Выточенная ладонь накрыла его подбородок сзади. Большой палец вдавился в губы, с откровенным смаком разминая влажную подушечку нижнего бантика.
Слова мгновенно вылетели у Жуна из головы. А мужчина, словно не замечая его оцепенения, тихо спросил:
— Что ты хотел сказать?
Хэ Жун дрожал всем телом. Бессильно упёршись руками в полку, он слегка прогнулся в пояснице, самовольно принимая откровенную, покорную позу. Но Линьдуну этого было мало. Его левая рука скользнула вдоль ладони Жуна, переплетаясь с его пальцами в замок, а правая продолжала бесстыдно хозяйничать во рту. При этом твердеющий узел между ног мужчины налился тяжестью и настойчиво впился Жуну в поясницу.
В кабинете работала климатическая система, поддерживая прохладу, но Хэ Жун горел, словно брошенный в кипяток рак. Он запрокинул голову, ловя ртом воздух. Пользуясь этим, Линьдун погрузил пальцы глубже, бестрепетно исследуя ртутную влагу ротовой полости. Затем два пальца сомкнулись и начали ритмично двигаться взад-вперед, имитируя откровенный акт.
Сначала от этого тошнило, но вскоре по хребту побежали острые, сладостные разряды. Хэ Жун сглатывал, невольно подмахивая головой в такт этим движениям. Язык больше не казался органом речи — он превратился в нежные тиски, обволакивающие чужие пальцы. Крупные пальцы нещадно властвовали над ним, выбивая из горла лишь сдавленные, беспомощные стоны. Хэ Жун сгорал от стыда, силы покидали его, а слюна стеклянными нитями капала с уголков губ прямо на паркет.
— Замараешь, — выдохнул мужчина ему прямо в ухо.
Свозь пелену перед глазами Жун заметил упавшую у ног сказку.
Так нельзя… Смутная вина пробилась сквозь туман в голове, на миг вернув ясность. Но в то же мгновение Линьдун расстегнул его лёгкую кофту. Горячая, шершавая ладонь жадно прилипла к белоснежной коже, оглаживая каждый изгиб, словно драгоценность. Мужчина сжал мягкую плоть на его груди, а затем чувствительно щипнул потемневший сосок.
— Какой миленький…
Хэ Жун готов был сквозь землю провалиться от стыда, но сопротивляться у него уже не было сил. Он лежал на этом стеллаже, словно изысканное блюдо, переданное на расправу Гу Линьдуну.
— Линьдун… ах…
Собственные стоны казались чужими. Кто этот человек? Как всё дошло до такого? В глубине сознания билась мысль о полном абсурде происходящего.
Но Линьдун вознамерился лишить его остатков рассудка. Он припал губами к его уху, высасывая кожу со влажным, бессовестным чмоканьем.
— И в такой момент ты называешь меня так? М-м?
Его рука чертила круги по паховой складке Жуна, нарочно избегая самого главного места.
— Раз уж тебе так нравится звать меня братом… Сделай одолжение. Назови меня «гэгэ».
Эта просьба — не непристойность, но горше любой пошлости — заставила Хэ Жуна содрогнуться. Он не мог поверить, что подобные слова слетают с губ сдержанного Гу Линьдуна. Но тот не просто произнёс это — его распалённый орган сквозь ткань брюк снова и снова ритмично вбивался в Жуна, прижимая его к деревянной стойке.
— Ну же… Позови меня. Назови «братиком»… М-м?
Он уговаривал его шёпотом, словно непослушного ребёнка. И вместе с тем его толчки становились всё быстрее и жёстче — казалось, он вот-вот прорвёт одежду и войдёт внутрь. Хэ Жуна охватил первобытный трепет, вырвав сдавленный вопль.
— Будь послушным мальчиком, а?
Книги одна за другой со звенящим стуком валились на пол. Стеллаж ритмично глухо ударялся о стену. Мужчина крепко держал Хэ Жуна за плечи, насаживаясь на него сзади с неукротимой страстью. Со стороны казалось, будто Жуна уже сожрали без остатка. И лишь они двое знали, что между ними всё ещё остаётся тончайшая преграда одежды. Жун метался между желанием прервать эту пытку и дикой жаждой, чтобы Линьдун наконец взял его по-настоящему. На грани этого невыносимого, сладостного безумия у него вырвался сбивчивый лепет:
— Гэ… Братик…
Хэ Жун готов был откусить себе язык от невыносимого стыда.
Движения мужчины на секунду пресеклись. Затем ладонь подхватила его мокрое от слёз лицо, и Линьдун нежно, словно награждая, поцеловал его в горячую щёку:
— Умница.
Глубина его взгляда вновь повергла Жуна в шок. Но думать он больше не мог. Мужчина одним движением спустил с него брюки до самых колен, обнажая дрожащие бёдра и намокшую головку плоти.
— Не… не надо…
Его жалобная мольба лишь подлила масла в огонь. Мужчина обхватил его орган горячими пальцами, не прекращая плотных, тяжёлых толчков сзади.
— Забыл, чему я тебя только что учил?
Тяжёлое дыхание Линьдуна обжигало шею. Хэ Жун пытался вырваться, но был наглухо прижат к нему, абсолютно обнажённый снизу, тогда как сам Линьдун оставался полностью одет. Разве что в его паху ткань натянулась до предела, потемнев от намокшего влажного пятна — отпечаток его распалённого естества выглядел угрожающе огромным.
Хэ Жун разрыдался. Он то всхлипывал «братик», то шептал «Линьдун», сам не понимая, кого зовёт. Мужчина не ласкал его член отдельно — он лишь сжимал ладонь на стволе, но от каждого толчка сзади Жун сам невольно подавался тазом назад. Постепенно это вынужденное движение стало осознанным. Он поймал ритм толчков, сходя с ума так, будто его действительно страстно и глубоко драли. Очень скоро рука Линьдуна промокла от выделившегося сока, и Хэ Жун с громким криком разрядился, теряя последние силы.
Сердце колотилось в груди так, будто вот-вот выпрыгнет, воздуха катастрофически не хватало. Хэ Жун обмяк. Мужчина подхватил его сзади и снова впился в его губы поцелуем, словно делился жизненно необходимым кислородом.
Затрещала молния. В паховую складку Жуна ударили первые горячие, густые струи. Семенная жидкость с терпким, мускусным запахом медленно стекала по его бедру, перебивая въевшийся в комнаты аромат старой бумаги и кожи. Хэ Жун повернул голову, мельком увидав сдвинутые брови мужчины, его невероятное, порочное изящество… и погрузился в тёмный беспамятный сон.