К счастью, именно в этот момент Гу Линьдун закончил съёмку. Пройдя сквозь толпу, он вовремя вмешался и раздвинул зевак, вызволяя Хэ Жуна из плена назойливого внимания.
— Это ребёнок...
— Не мой!
На этот раз Хэ Жун среагировал мгновенно, усвоив недавний урок, вот только прозвучало это в точности как оправдание бессовестного отца, бросающего семью. Малыш и сам вздрогнул от такой отповеди и снова залился слезами, жалобно зовя «папу». Под осуждающими взглядами собравшихся Гу Линьдун уволок сконфуженного Хэ Жуна прочь.
Они вернулись в VIP-комнату отдыха, где Хэ Жун сидел изначально.
Мальчуган, вцепившись в игрушечную машинку, упоенно гудел и изображал рёв мотора, полностью уйдя в свой воображаемый мир. Только теперь Хэ Жун смог нормально объяснить Гу Линьдуну, что произошло.
— Ты уже выходил на охрану?
— Да.
Хэ Жун кивнул. Службе безопасности уже передали ориентировки, так что новости должны были поступить с минуты на минуту.
Малыш продолжал самозабвенно разыгрывать гоночное шоу, совершенно позабыв, что настоящие родители наверняка ищут его сбиваясь с ног. Гу Линьдун задумчиво разглядывал мальчика, словно и сам погрузился в какие-то далекие мысли.
На какое-то время комната погрузилась в тишину, которую нарушало лишь жизнерадостное бормотание ребёнка, порхавшее в воздухе, словно веселый воробей.
Хэ Жун всматривался в лицо Гу Линьдуна. В его глазах мелькало то, чего прежде там никогда не бывало: нечто смутное и призрачное, будто одинокая белая лодчонка, дрейфующая по тёмной глади ночной воды.
— В его возрасте я был точно таким же, — тихо произнёс он. Голос звучал так, словно Гу Линьдун откликнулся на давние воспоминания.
— Тоже играли в машинки? — не удержался от вопроса Хэ Жун, хотя и понимал, что задавать его, пожалуй, бестактно.
Мужчина качнул головой:
— У меня не было игрушек.
Он на миг умолк.
— Только книги.
С иллюстрациями. Учебники языков. Буквари. Арифметика. Понимал он их тогда или нет — неважно. Книги заполняли всё пространство, сколько хватало глаз.
— Книги я тоже любил, так что ничуть не жаловался. Просто уходил в них с головой. И порой даже забывал, едал ли вообще.
В его словах чудилась какая-то соскочившая с шестерни деталь, и Хэ Жун невольно попытался её нащупать:
— А взрослые разве не напоминали?
Гу Линьдун на мгновение задумался.
— Вроде бы поначалу напоминали, — ответил он. — Но сиделка, видимо, решила: если ребёнок не плачет, значит, всё в порядке. И перестала вмешиваться.
—... А родители?
Гу Линьдун умолк.
Хэ Жун уже подумал, что тот опустит эту тему, но глуховатый голос мужчины опустился на комнату подобно тяжелой грозовой туче:
— Моя мать тоже была актрисой, — негромко проговорил он. — Но, выйдя за отца, ушла со сцены.
Голос его звучал отстранённо, будто из глубокого сна:
— Вначале она, возможно, и впрямь хотела отдать себя семье, воспитывать ребёнка. Некоторое время они с отцом жили душа в душу. Вскоре появился я. Однако именно тогда отец начал к ней охладевать, а её тело с каждым днём всё больше теряло прежнюю изящность.
Он сделал паузу.
— Очень быстро у неё развилась тревожность беременных, а после моих родов — тяжёлая депрессия. Она больше не могла заботиться обо мне. Физические изменения в сочетании с психологическим ударом не позволяли ей принять дитя, выношенное в собственном чреве.
— Но она меня не обижала, — добавил Гу Линьдун. — Просто не признавала.
Хэ Жун молчал.
— Должно быть, защищаясь от реальности, её разум отступил в прошлое — в те времена, когда она была знаменита. Мать снова и снова играла свои старые роли, а я был её единственным зрителем.
Женщина, пленённая собственной иллюзией, играла перед единственным зрителем — собственным сыном — с исступлённой страстью, точно пытаясь сжечь дотла беспросветную реальность. Каждое её движение, каждый жест переполняла отчаянная искра исступления. На глазах у мальчика она обращалась то чистой, юной девой, то пленительной светской львицей, то отважной мечницей. Казалось, дай ей волю — и она тут же умчится на лихом коне обратно в шумный, сверкающий мир, который когда-то оставила.
— Наверное, именно тогда я и решил стать актёром, — негромко проговорил Гу Линьдун. — Но отец не мог этого допустить. Как только он понял, что происходящее выходит из-под контроля, мать изолировали. С восьми лет я её больше не видел.
Он произнёс это ровно, без единой эмоции.
Хэ Жун вгляделся в его лицо. Перед ним словно возник маленький мальчик с охапкой книг в руках — с абсолютно бесстрастным лицом.
— И поэтому я не понимаю, — продолжал он. — Не понимаю, о чём говорит режиссёр Сюн. Что это за «кровные узы, которые спаяны навек и не рвутся даже со смертью»? Разумеется, я читал об этом в книгах, могу осмыслить и сыграть на основе чужого опыта. Но всё это остаётся лишь топорной подделкой.
В глубине его глаз мелькнула темная тень:
— Я не держу зла на мать за то, что она не научила меня любить. Напротив, я благодарен ей за то, что она открыла для меня этот путь. Хотя... вернись к ней рассудок, она наверняка возненавидела бы меня за то, что я отнял у неё всё. Теперь я, лишивший её сцены, сам стою на подмостках, которыми она так гордилась. И если я оскверню эту сцену наигранным, фальшивым мастерством, она этого не простит мне до самой смерти.
Слушая мужчину, с таким спокойствием делившегося с ним своим прошлым, Хэ Жун чувствовал, как бешено колотится собственное сердце. В этот миг он осознал, какую роковую ошибку совершал всё это время.
В его представлении Юнь Ци всегда был воплощением справедливости и безупречности, едва ли не божеством. И потому на Гу Линьдуна он проецировал тот же образ: столь же нерушимого, сильного, не ведающего страха и готового выстоять в любую бурю человека.
Но если уж сидевший на вершине пирамиды Юнь Ци мог оступиться из-за слабостей и слететь с пьедестала, то что говорить о Гу Линьдуне? Жизнь никогда не баловала его.
Ему всего двадцать четыре года. Он — молодой актёр, не получивший родительского благословения. Всё, чем он обладал теперь, вырвано с боем в этой ледяной житейской чаще. В нём жила досада, жил застарелый сумрак, жили вопросы без ответов и невысказанная, глухая тоска.
И если сейчас, этим обычным утром, он доверил всё это Хэ Жуну, то лишь потому — пусть даже сам того не замечая, — что искал спасения.
«Я понимаю... Я всё понимаю», — мысленно отозвался Хэ Жун. Эмоции мужчины пролились прямо в его душу.
Гу Линьдун походил на того потерявшегося мальчугана, что отчаянно вцепился пальцами в его руку. Только малыш рыдал вслух, а Линьдун просто смотрел на него своими тёплыми, глубокими глазами.
Нужно было что-то сделать.
Сердце Хэ Жуна билось в бешеном ритме; волна нестерпимого порыва подступила к горлу, обжигая кровь, но он совершенно не представлял, как помочь.
И то правда — откуда ему знать, что такое семейные узы?
У него ведь даже воспоминаний не осталось.
И всё же он не имел права отступать. Точно так же, как и с тем малышом, он не мог выпустить эту руку.
— Я... — Хэ Жун сжал кулаки. — На самом деле... я тоже не понимаю, что значит «кровь не водица»...
Он зажмурился, точно опасаясь неизвестно чего.
— Я... у меня совсем нет воспоминаний. Я абсолютно ничего не помню. Быть может, это звучит как дурная отговорка, но это правда...
Он запнулся, переводя дыхание:
— Впрочем, свою семью я примерно представляю... Кажется, у меня были и отец, и мать, и старший брат... только мать у нас была не общая... А больше я ничего не знаю.
Хэ Жун вытащил на свет те скудные обрывки, что всплыли в его голове при пробуждении. Хотя сам понимал: они не ценнее изрезанных шредером просроченных купонов из супермаркета.
— Лишившись памяти, я родителей не видел. А вот с братом встречался...
Пусть это и был всего лишь другой игрок.
— Если честно, никаких особых чувств я к нему не испытал. Да и он ко мне, полагаю, симпатией не пылал... Вот и всё, — Хэ Жун с трудом сглотнул. — Это весь мой багаж знаний о родных.
Собравшись с духом, он поборол дрожь и раскрыл глаза.
Вопреки ожиданиям, собеседник ничуть не испугался столь странных признаний. Напротив, он пристально вглядывался в Хэ Жуна, словно пред ним распускался редкий ночной цветок. На губах мужчины затеплилась мягкая улыбка, струившаяся светом, подобно полуночному лунному лику.
— Спасибо, что поделился со мной, — тихо проговорил он.
Он казался настолько искренне тронутым, что Хэ Жуна даже охватило невольное смущение. Ему по-прежнему казалось, что он ничем не помог.
— Если тебе и впрямь так тяжело, Брат Дун, я могу поговорить с режиссёром Сюном и отказаться.
— Нет, я хочу попробовать, — возразил мужчина, мягко отклоняя предложение. — Пусть сначала это будет лишь подражанием. Но я должен попытаться. Даже если ничего не выйдет, это станет опытом.
Гу Линьдун выглядел заметно посвежевшим, словно скинул с плеч тяжелый груз. Сейчас он казался невероятно притягательным — до того гармоничным и красивым, что это производило почти ошеломляющее впечатление.
Хэ Жун на миг задумался:
— А актёрам ведь полагается делать упражнения на воображение?
— Да. Это одно из базовых упражнений.
— Тогда... если не получается представить, что чувствовали к тебе родители, почему бы не зайти с другого бока? Представь, каково это — самому стать отцом, — предложил Хэ Жун. — Если однажды ты встретишь человека, с которым захочешь связать жизнь, и у вас появится ребёнок... Как бы ты относился к малышу? Попробуй взглянуть на роль под этим углом.
Заметив молчание собеседника, Хэ Жун тут же поспешил добавить:
— Впрочем, это так, дилетантский лепет. Не бери в голову, Брат Дун.
Однако в глазах мужчины вспыхнул такой свет, будто он нащупал долгожданный ориентир в темноте. С трудом сдерживая охватившее его волнение, Гу Линьдун впился в него пристальным взглядом.
— Нет, — произнёс он с глубокой убеждённостью. — Твой совет просто замечательный.
Он не отводил глаз от Хэ Жуна, повторив ещё раз:
— Твой совет действительно хорош.