Самым обычным утром начались съёмки ключевой сцены фильма «Немой».
Для картины это были редкие кадры, требовавшие масштаба. Сюн Гоцян ещё с рассвета настроил множество камер, чтобы с наилучших ракурсов запечатлеть каждую эмоцию и каждый жест актёров.
Но перед тем как выпустить исполнителя главной роли на площадку, режиссёр — что было для него вовсе нехарактерно — отвёл юношу в сторону.
— Сяо Гу, не переживай, играй в удовольствие, отбрось всё лишнее, — он с улыбкой погладил свою лысину. — Даже если не выйдет с первого раза — не беда. Переснимем. Хорошее дело суеты не терпит. Я ждал этого дня столько лет, так что пару часов или даже дней точно подожду. Играй так, как чувствует твоё сердце, и ни о чём не думай.
Сюн Гоцян покровительственно похлопал его по плечу:
— У тебя великое будущее. Ты станешь ещё более выдающимся актёром, чем твоя мать.
Гу Линьдун вздрогнул.
Сюн Гоцян ухмыльнулся и, повернувшись к съёмочной группе, рявкнул во всё горло:
— Готовность номер один! Живо все по местам!!
* * *
Немой А-Лю искал день за днём, и небеса вознаградили его упорство — он наконец напал на след убийцы.
Преступник по-прежнему промышлял нелегальным извозом, выезжал только под покровом ночи и был неуловим. Номера на его машине менялись постоянно: видать, тварь заранее готовилась когтями и зубами цепляться за свободу.
Боясь спугнуть дичь, А-Лю не стал сразу обращаться в полицию. Вместо этого он созвал своих уличных приятелей. Свирепого вида бандит с ходу предложил дать ему адрес, чтобы ломом проломить гаду башку и покончить с этим. Единственная девушка в их компании воспротивилась: а ну как сдохнет слишком быстро? Слишком милосердно для такой мрази! В итоге точку в споре поставил старик с полудетским, рассеянным лицом.
— Ч-чего тут думать-то... — прошамкал он тихо. — Завтра... я-я... под эту таратайку сам б-бухнусь...
Замысел сразу стал понятен всем. С самого утра они засели в засаде на углу улицы, где ежедневно проезжал убийца. Смысл был прост: задержать гада хоть ненадолго и сдать полиции, а уж опера быстро раскопают его тёмное прошлое.
Однако реальность внесла свои коррективы, превратив план в суматошный фарс. «Помеха на дороге» не сработала — чужак заподозрил неладное и ударил по газам. Бандит тут же оседлал свой разваливающийся мопед, усадил сзади А-Лю, и они ринулись в погоню. Пролетая один светофор за другим на красный свет, они мчались за чёрным авто, а вслед им уже взвывали сирены полицейских машин.
Как назло, в самый ответственный момент дряхлый мопед испустил дух. В бешенстве швырнув железяку на асфальт, бандит достал из кармана массивные кусачки и в мгновение ока перекусил замок на чужом велосипеде. Набежавшие стражи порядка тут же скрутили верзилу, но тот, уткнувшись лицом в землю, всё равно орал во всё горло вслед А-Лю:
— Жми!! Отомсти за дочку!!
А-Лю отчаянно кивнул, налёг на педали и вырвался из суматошной толпы.
Чёрная машина мчалась впереди, а в голове у Немого сменяли друг друга обрывки воспоминаний.
Вот дочурка делает первые шаги, цепляется за его пальцы и впервые лепечет: «Папа...». Вот она со смехом забирается в домик, сложенный из картонных коробок. Вот подрастает, пошла в среднюю школу, узнала, что такое красота и стыд, и теперь отказывается носить старое пальто, выуженное им из мусорного бака. А вот уже старшие классы: стесняясь перед одноклассниками отца-немого, собирающего утиль, она возвращается домой вкруговую, заставляя его часами мёрзнуть под одиноким уличным фонарём... Наконец, финальная картина: дочь окончила университет. На первую же зарплату она купила отцу тёплую жилетку и, счастливо обняв его, сказала: «Папа, тебе больше не нужно собирать хлам. Теперь я буду заботиться о тебе».
А-Лю широко раскрыл рот. Слёзы рекой текли по его изборождённому морщинами лицу, и их тут же иссушал встречный ветер.
Впереди замаячил затор — чёрный автомобиль упёрся в плотный поток. Победа была близка! Но именно в этот миг нога А-Лю соскользнула с педали, и он со всего маху рухнул на дорогу.
Дикая боль прошила тело, нога онемела. И всё же Немой, превозмогая муку, содрогаясь, поднялся на ноги. Ковыляя, истекая потом и кровью, он продолжал погоню. Его помутневшие, налитые кровью глаза были насмерть прикованы к злополучной машине.
Загорелся зелёный.
Чёрный автомобиль взревел мотором и рванул вперёд, моментально оставляя А-Лю позади. Его задние огни в налитом кровью взоре превратились в крошечную тёмную точку. Точка таяла на глазах. Немой больше не мог этого выносить. Сжав кулаки, он изо всех сил распахнул рот навстречу уходящему силуэту.
— А-а-а!..
Впервые за долгие годы из его горла вырвался звук — ломаный, хриплый, тихий, словно писк комара.
— А-а-а-а!..
Во второй раз он расправил грудную клетку и вобрал воздух до предела. Лицо Немого налилось багровым румянцем, на лбу и шее вздулись синеватые жилы, но он не сдавался.
— А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!!
И вот — третий крик.
Этот оглушительный вопль, взмывший к самым небесам, заставил застыть всех прохожих и замереть каждую машину на дороге.
Что это был за крик!
В нём слились воедино дикая боль, нестерпимое горе, вся горечь скопившихся обид и несправедливость людской доли. Этот первобытный, исступлённый рёв звучал как обвинительный приговор всему миру, как вопль утопающего, как молитва.
Обречённый на пожизненное молчание, потерявший всё на свете несчастный калека всей своей плотью, всей израненной душой призывал дух усопшей дочери!
Папа здесь!!
Папа не смог уберечь тебя!!
Каким же никчёмным был твой папа!!!
Помоги папе!..
Я молю тебя, помоги мне!..
Словно старый, загнанный волк, он закинул голову к небу и выл без остановки. Изо рта хлынула кровавая пена, но он продолжал кричать, пока голосовые связки не порвались окончательно, пока из горла не угас последний звук. Но даже когда наступила тишина, в ушах каждого присутствующего всё ещё эхом отдавался этот грандиозный, потрясший землю рёв.
Перед лицом жестокого рока, возможно, каждому из нас суждено быть лишь молчаливым калекой, смиренно принимающим удары.
Но даже если горло захлебнётся кровью, а связки разорвутся в клочья, я всё равно буду звать тебя среди беспросветной тьмы.
И отныне я никогда больше не выпущу твоей руки. Пусть рушится небо, пусть наступит конец времён, пусть сама судьба раз за разом пытается разлучить нас — я буду искать тебя, звать тебя и греться в твоих объятиях до самого конца света.
* * *
Сюн Гоцян стоял за объективом камеры, и по его щекам текли слёзы.
В эту минуту его сердце переполняли ликование и гордость. Он с благодарностью думал о том, что сама судьба послала ему этого актёра и подарила его этой картине. Игра Гу Линьдуна превзошла все ожидания, перешагнула через границы режиссёрского замысла. Он вдохнул в персонажа совершенно новую душу. Немой А-Лю перестал быть просто отцом, вступившим в схватку с роком. На руинах его отчаяния проросло нечто большее — вечность.
В этот миг Сюн Гоцяну показалось, будто он своими глазами видит, как А-Лю держит дочь за руку и они вместе уходят в закат, за пределы кадра. Они не обернулись, но он ясно представлял счастливые, умиротворённые улыбки на их лицах.
Немой вёл дочку домой.
В финале фильма из-за возникшего затора полиция без труда задержала преступника. Под давлением общественности и из-за поднявшегося резонанса убийцу приговорили к смертной казни.
Это была трагическая история.
Это была счастливая история.
История, над которой каждый зритель мог плакать и сквозь слёзы улыбаться, понимая: да, я всё понял.
* * *
Когда Гу Линьдун вернулся в гримёрку, он окончательно лишился голоса.
Хэ Жун сжался от сочувствия и поспешил налить ему горячей воды. Но Гу Линьдун, казалось, всё ещё пребывал во власти пережитого потрясения: он держал стакан, так и не сделав ни глотка, и молча сидел на диване.
А за дверью кипела работа — съёмочная группа наперебой выкрикивала команды, гремели декорации. Однако внутри гримёрки, вокруг Гу Линьдуна, всё замерло. Он словно выпал из суетного мира, в одиночестве проживая эту неукротимую, подобную бурным водам реки, череду встреч и разлук.
Хэ Жун опустился перед ним на колени и снизу вверх посмотрел ему в лицо. Единственным его желанием было облегчить эту боль. Он не мог разделить его чувства или силой вырвать из образа, но отчаянно пытался придумать хоть что-то. Есть ли хоть малейшая возможность помочь? Пусть самая ничтожная, пусть его собственные силы — лишь капля в море по сравнению с тенью, окутавшей юношу.
Хэ Жун протянул руки.
Он бережно обнял ладонями высохшую от грима кисть Гу Линьдуна и прижал его кончики пальцев к своим губам.
Взгляд Гу Линьдуна оставался рассеянным и скользил мимо.
Хэ Жун прикрыл глаза, и накипевшие чувства сами собой вылились в тихие слова:
— Мне безумно нравится твоя игра. Твои роли заставляют меня чувствовать то, чего я никогда раньше не испытывал.
— Раньше, когда я монтировал видео с твоим участием, я всё время задавался вопросом: что именно заставляет тебя выкладываться на полную ради пары минут на экране, ради совсем крошечной роли?
— Теперь я понял.
— Ты, как и я, стоишь в стороне от толпы, но всё равно невольно тянешься к людям.
Прекрасная и безумная мать когда-то разыгрывала моноспектакли, без остатка отдавая себя сценам людских страстей и мирских трагедий. А её маленький ребёнок впитывал это зрелище — и оно становилось для него единственным реальным миром помимо книг.
— В отличие от меня, ты находишь в себе смелость исследовать этот мир, пробовать, проживать чужие жизни.
— А я... я, скорее всего, способен только наблюдать.
Губы Хэ Жуна задрожали.
— Потому что со стороны — безопаснее. Если просто смотреть... не нужно бояться боли.
Он сжал руки Гу Линьдуна, точно совершая исповедь.
— Я хочу измениться.
— Я хочу стать таким же, как ты. Набраться храбрости и встретить этот мир лицом к лицу — со всей его красотой и уродством.
В этом виртуальном пространстве он по-прежнему оставался лишь затерянным, ненужным призраком. Но, не имея прошлого, он впервые осмелился мечтать о будущем. Ему захотелось сделать шаг вперёд и отыскать собственный путь.
Гу Линьдун мягко опустил тёплую ладонь на склонённую голову Хэ Жуна — словно утешая в печали, прощая все ошибки и заполняя собой звенящую пустоту.
Хэ Жун поднял голову от его колен.
Гу Линьдун смотрел на него абсолютно спокойно и начал показывать знаки. Поскольку Хэ Жун повсюду следовал за ним, он посещал уроки жестового языка и успел запомнить базовые слова.
Правая рука Гу Линьдуна качнулась дважды, раскрылась ладонью вверх и сместилась к себе, а левая слегка похлопала по груди:
[Не бойся.]
Правая рука указала на себя, левая раскрылась, а на правую юноша отставил мизинец и большой палец, опустив их на левую ладонь:
[Я здесь,]
Указательный палец правой руки направился на Хэ Жуна, а затем — на внешнюю сторону левого предплечья:
[Рядом с тобой.]
Затем Гу Линьдун снова указал правой рукой на себя. На левой руке он отставил большой палец, зажав остальные в кулак, и прижал его к груди. Правой ладонью он накрыл этот палец и мягко погладил:
(Я... люблю...)
Указательный палец правой руки выдвинулся вперёд, указывая прямо на Хэ Жуна.
* * *
Гу Линьдун молча вглядывался в него. И хотя его зрачки скрывали линзы, делавшие взор помутневшим и по-стариковски угасшим, Хэ Жун всё равно видел в этих глазах незабываемую, бессмертную красоту. Они были похожи на луну, неустанно указывающую путь в непроглядной ночи.
Хэ Жун больше не смог сдерживаться. Он поднялся и крепко обнял свою Непотопляемую звезду.