Басетантин — столица королевства Мэньчуйт — располагал неоспоримым географическим преимуществом. Расположившись в самом сердце континента, он был окружён подконтрольными городами, словно свитой. С востока его огибал извилистый приток реки Мольт, названный рекой Либель. Носящая имя богини, эта водная преграда защищала величие главных ворот Басетантина, служа естественным оборонительным рвом.
Благодаря неприступному расположению Басетантин, подобно величественному льву с драгоценным жемчугом в пасти, возвышался над этими землями уже почти пятьсот лет. Внутри городских стен высились готические шпили соборов Священной церкви, улицы поражали широтой и чистотой, а жилые кварталы отличались строгой геометрией. Что уж говорить о цитадели Священной церкви, расположенной в самом центре!
Штаб-квартира церкви представляла собой грандиозный собор. Помимо глухого леса устремлённых в небо шпилей, на каждом из них возвышалась изваянная из камня дева. Это были наместницы Богини, в разные эпохи отдавшие свои жизни ради континента, — всего тридцать статуй. На лице каждой застыла кроткая, чистая улыбка, заставлявшая паломников замирать в священном трепете и проливать слёзы умиления.
Прямо перед собором располагался круглый упущенный в землю алтарь. В его центре возвышалось десятиметровое изваяние богини Либель. Прекрасная и величественная, с незыблемым выражением святости на лике, она подносила к небесам собственное сердце, зажатое в ладонях. У её подножия покоился массивный обелиск, на котором высекли историю королевства, известную каждому с малых лет. На вершине этой плиты покоился святой меч первого героя-основателя. Тот, кто дерзнул бы прикоснуться к клинку, обязан был сначала ниц пасть перед богиней, а затем подняться по каменным ступеням на вершину.
Чуть вынесенный вперёд, в десятке метров от монумента, возвышался каменный помост. Именно здесь из поколения в поколение наместницы Богини совершали свой ритуал. Стоило чистейшему сердцу принести себя в жертву, как магическая печать над континентом напиталась бы силой, не позволяя Королю демонов прорваться сквозь Тёмные врата Крайнего Севера.
Сегодня настал день, которого с замиранием сердца ждала вся страна: шестнадцатилетний ритуал Жертвоприношения Богине, преодолев все препятствия, наконец-то начинался. Горожане в порыве благоговейного ликования стекались к алтарю, заполняя трибуны в ожидании священного действа.
Ещё одна юная дева отдаст своё невинное сердце в обмен на мир для Эстрии. Имя её будут воспевать в веках, облик высекут в камне и вознесут на вершину соборного шпиля, дабы молиться ей изо дня в день. А сама она, отринув бренную плоть, обретёт безупречное бессмертие духа.
До начала оставались считанные мгновения. На лицах людей горел фанатичный восторг. Одни простирали руки к небу, выкликая имя богини, другие падали на колени, расшибая лоб о камни. Загнанный в толпу под конвоем стражи Хэ Сянъян не выдержал и буркнул:
— Они что, совсем с катушек слетели?!
Стоявший рядом Дядя Цю тут же шикнул на него. С другой стороны Налун не спускал глаз с обелиска. Вон он! Святой меч! Ему хотелось прямо сейчас рвануть вперёд и вырвать рукоять из камня, но кольцо королевских гвардейцев не оставило бы ему и шанса пройти дальше пары шагов.
Налун заставил себя успокоиться. Когда начнётся ритуал, все взоры прикуёт к себе алтарь — вот тогда и настанет идеальный момент!
Полуденный зной заливал всё вокруг ослепительным светом, подобным божественной благодати. Принцесса Хокселия, святая дева этого царства, неторопливо вступила на алтарную площадь. На ней были пышные белоснежные одеяния, лицо скрывала таинственная вуаль, но утончённая грация её стана не оставляла сомнений: под покровом прячется неземная красавица. А когда она заговорила, её голос, подобно трели лесной птицы, заставил сердца присутствующих замереть.
— Граждане Мэньчуйта! Настал священный день. Спустя шестнадцать лет мы вновь собрались ради великого Ритуала Жертвоприношения Богине... Все вы помните, как прекрасный континент Эстрия терзали полчища демонов и Король демонов, как люди жили в постоянном страхе. Лишь заступничество богини Либель даровало нам спасение и позволило греться под этим солнцем, обретя покой.
Она воздела руки к небу:
— Не забывайте о милосердии богини! Поминайте любовь и сострадание, и после смерти ваши души вознесутся в рай, к её престолу!
Толпа пала ниц, вопя в экстазе:
— Слава Богине! Слава любви и милосердию!
В этот миг жрецы в белых сутанах вынесли из потайных дверей ноши с человеком. Это была юная девушка с мягкими льняными волосами, отливавшими на солнце медовым глянцем. Её кожа напоминала лепестки летней розы, а пушистые ресницы казались крыльями уснувшей птицы. Сложенные на груди ладони и безмятежный сон создавали образ, достойный кисти величайшего живописца. Толпа замерла, очарованная этой святой тишиной.
И снова Хэ Сянъян испортил всё впечатление.
— Да почему он всё ещё дремлет?! Со вчерашнего дня в отключке! Его что, отравили?!
— Вряд ли... — неуверенно отозвался Дядя Цю. — Ел-то он то же самое, что и мы...
Странность, да и только. Со вчерашнего вечера, едва их бросили в камеру, Хэ Жун уснул мертвецким сном, не проснулся и наутро, когда за ним пришли жрецы. Дядя Цю и остальные не смогли его отбить, надеясь пересечься уже здесь.
И надо же — он спит до сих пор!
Что за чёрт? Баг системы? Лаг при подключении?
Пока Дядя Цю сгорал от тревоги, жрецы бережно опустили Хэ Жуна на алтарный помост. Предыдущих наместниц усыпляли чарами, чтобы избавить от телесных мук во время вырезания сердца, но нынешняя наместница Богини спала сама по себе, абсолютно не реагируя на происходящее вокруг.
Под фанатичные вздохи толпы жрецы извлекли из серебряных подносов ритуальные священные орудия. Оставалось дождаться, пока солнце взойдёт в зенит.
Ждать больше нельзя! Дядя Цю понял: время пришло. Он коротко кивнул Хэ Сянъяну, едва сдерживавшему азарт.
Тот мгновенно преобразился. Схватив за руку конвоира за своей спиной, Хэ Сянъян крутанул его через себя в безупречном броске, выхватил из его ножен меч и рванулся к придворным магам.
— Что происходит?! Перехватить! — закричали в толпе.
Среди вспыхнувшей суматохи Хэ Сянъян сбил с ног растерявшегося чародея и швырнул его фолиант Дяде Цю. Тот поймал гримуар и без паузы выкрикнул заклинание:
— Заклинание Ревущего Потока!
В замкнутом пространстве низины лучшим способом внести хаос было устроить потоп. Оболочка Эвелины принадлежала лучшей ученице Королевской академии магии, её заклинания по силе превосходили обычные в десятки раз, расходуя минимум маны. За считанные мгновения бурлящая вода накрыла внутренний двор, посеяв среди собравшихся панику.
— За мечом! Живее! — крикнул Дядя Цю, не оборачиваясь.
Гвардейцы ринулись на Эвелину, но потоки воды сбивали их с ног. Кристи и Эвелина действовали как единое целое: одна крушила тех, кто пробивался вплотную, другая без устали сменяла заклятия, обрушивая на площадку то штормовой ветер, то потопы, выигрывая для Налуна драгоценные секунды.
Почти у цели!
С трудом сдерживая торжествующий оскал, Налун бросился к обелиску. Охрана отвлеклась на магов, путь был свободен.
И в этот момент дева на алтарном помосте шевельнула пальцами. Среди брызг, криков и хаоса она очнулась.
Хэ Жун разомкнул веки навстречу слепящему солнцу.
Накрывший его порыв чувств обрушился одновременно с палящими лучами. Сердце забилось беспорядочно, словно хлипкий плот в беснующемся океане. Каждая клетка его тела — от костей до кончиков пальцев — стонала от адской боли, будто по нему прошлась туша исполинского зверя, а внутренности сожгла ядовитая желчь.
Хэ Жун всматривался в небо.
Боль накатывала секунда за секундой, разрушая, перемешивая и собирая его существо заново. Осколки воспоминаний, кровоточащие раны, бушующие страсти... Из глубины его души поднималась гарь давнего пожара. Всё это слилось воедино, превратившись в катаклизм, сотрясший его внутренний мир. А когда буря улеглась, осталось лишь онемение после пережитого мучения и холодная, кристально чистая ярость — ярость на самого себя.
Почему он всегда говорил, что хочет понять людей и стать к ним ближе, но побежал прочь в тот самый миг, когда потребовалось мужество?
Почему, потратив столько сил на то, чтобы стать важным для того человека, он промолчал, когда нужно было дать ответ, и опустил руки, когда следовало бороться?
Почему после стольких лет ожидания он так и не осмелился взглянуть ему в глаза напоследок?
То был самый важный человек в его жизни, тот, кто наполнил смыслом каждое мгновение его бытия! Но Хэ Жун собственными руками вырыл между ними пропасть, прикрывшись почтенным словом «наставник».
«Если понадоблюсь — позови. Я приду».
Тот человек даровал ему столько уверенности и свободы выбора!
«Коли выберусь невредимым, обещаю: вернусь и покажу тебе этот мир».
Он давал искренние обещания о будущем, о котором Хэ Жун не смел и мечтать.
А сам Хэ Жун поступил как дитя, строящее замок из песка: испугавшись, что волна размоет основание, он собственной рукой разбил постройку вдребезги. Жестоко, отрешённо, даже с каким-то болезненным наслаждением он оборвал ту хрупкую нить, что связывала их.
Слёзы невольно хлынули из глаз Хэ Жуна, обжигая щёки.
«Я просто испугался...»
Испугался, что наставник устанет от него, отвергнет, и потому решил обмануть его первым, сбежать первым. Упивался мнимой безопасностью своей отстранённости и одновременно страдал от невозможности стать ближе. А в конце, с глупым самодовольством, насильно впечатал память о себе в его жизнь.
Каким же трусливым и слепым он был!
Найти в себе силы умереть — и не найти мужества жить. Прожить сотню лет, обрести разум — и так и не постичь простейшей истины.
Он учился людским манерам, людским обычаям, восхищался людьми, но сам становиться человеком вовсе не стремился.
Он лишь хотел, подобно людям, изведать всю полноту семи чувств и шести страстей — жить в этом мире жадно, ярко, безоглядно.
Плакать, когда больно, смеяться от души, без страха признаваться в любви тому, кто дорог, и до последнего дыхания бороться за жизнь на краю бездны. А не стоять в стороне бестелесной тенью, созерцая чужие драмы и так и не заглянув в собственное сердце.
— Наглец прорывается к святому мечу!
— Остановите его!
— Бросьте его! Время вышло! Начинайте ритуал!
Жрецы плотным кольцом обступили алтарь.
«Я хочу жить».
Сердце стучало с оглушительной скоростью. Тяжёлые, тёмные чувства преобразились в бурлящий поток, рвавшийся наружу.
Жрецы поднесли к груди спящей девы ритуальный кинжал и серебряную чашу.
«Я хочу жить!»
Вся его суть полнилась небывалой страстью, будто в глубине груди проросло заснувшее зерно. Напитавшись досыта любовью и скорбью, оно пробилось сквозь пепел и слёзы.
«Я хочу жить!!»
Земля под ногами внезапно содрогнулась. Из недр планеты вырвался гул, заставивший всех замереть. Люди в ужасе наблюдали, как монолитный камень под их ногами покрылся паутиной трещин. Трещины мгновенно разрослись, и в следующее мгновение алтарная площадь раскололась надвое! Толчок выбил почву из-под ног жрецов, а Налуна, почти добравшегося до вершины обелиска, сбросило вниз.
Хэ Жун поднялся с алтарного ложа.
Спрыгнув на растрескавшийся камень, он едва коснулся его стопой, как из разломов вымахнули зелёные побеги. На глазах у изумлённой толпы они превратились в могучие, витые лианы, стремительно устремившиеся к небу.
Хэ Жун вскинул голову, уставившись на святой меч, сиявший на вершине обелиска.
«Я хочу обрести мужество».
Мужество жить. Мужество принять свои изъяны и желания. Мужество нести ответственность и встать перед тем человеком, чтобы сказать: «Даже если весь мир против нас, я всё равно люблю тебя».
«Я хочу обрести силу».
Пусть я не создан для битв, пусть будет больно, пусть придётся поднять оружие против других — я хочу научиться владеть мечом. Я хочу, как и он, одним взмахом разить несправедливость и защищать то, что мне дорого.
«Я хочу стать „Героем“».
Обрести силу и мужество, чтобы уберечь себя и тех, кто рядом.
Я стану им.
Придерживая подол белоснежного платья, дева шаг за шагом поднималась по ступеням. И под опешившими, потрясёнными взглядами тысяч людей её тонкие пальцы сомкнулись на рукояти святого меча.
В этот день, в эту минуту, в эту самую секунду век вековечных устоев континента Эстрия обратился в прах. Дева, обречённая стать бескровной жертвой богам, шагнула с алтаря. Ей надлежало смириться с судьбой, с улыбкой угаснув во сне ради общего блага, но она выбрала иной путь — полный опасностей и терний путь, не отмеченный благословением небес.
То была «дева-герой» в девичьем платье, нарицаемая Жертвой. Под палящим солнцем, на глазах у всего мира она высоко подняла святой меч, проспавший полтысячи лет.
У её ног буйствовали растения, покрывая руины изумрудным ковром, словно ликуя вместе с клинком, вновь обрётшим хозяина. И в этом победном переклике сочной зелени и звонкой стали на континенте Эстрия родился новый Герой.