Чащоба и впрямь давила своей жутью. На опушке это почти не ощущалось, но стоило шагнуть под сомкнутые кроны, как воздух мгновенно тяжелел. Он становился плотным, мутным, пропитанным спёртым запахом невидимого зверья. В таком огромном лесу царила мёртвая тишина: ни шелеста, ни шороха, будто даже ветер запутался и застрял в ветвях.
Дядя Цю шествовал первым, подсвечивая путь фонарём и зорко всматриваясь в следы на земле.
Странное дело. В подобной первобытной глуши должно кишеть дикими зверями, однако за десять минут пути им не попалось ни единой твари. Даже отпечатков лап на покрове почти не встречалось. Неужто зверьё спугнули и увели за собой отряды, ушедшие вперёд? Но ведь на лесных тропах всегда остаются следы, клочки шерсти или помёт. Здесь же обитатели будто обладали дьявольским умом, не оставляя ни малейшей зацепки.
Впрочем, любой живой организм нуждается в воде — эта мысль одновременно осенила многих.
Первые две группы, успевшие раньше всех заскочить в лес, двинулись вдоль русла реки и в нижнем течении действительно наткнулись на кучу следов. На прибрежном песке отпечатались лапы разной величины, валялись перья и недоеденные ягоды. Судя по всему, крупного зверья тут не водилось — так, фазаны да колониальные хорьки.
Напь И быстро распределил людей из гильдии «Терем Внимающих Мечу» на два отряда: основной костяк отправился загонять живность в окрестные кусты, а остальные остались вылавливать рыбу.
При всей спёртости местного воздуха речная вода поражала кристальной чистотой. В ней вольно плескалась упитанная рыба — калиброванная, килограмма под два каждая. Пара таких тушек доверху забивала малый мешок, а в средний едва помещался десяток.
На берегу высадили обычных членов гильдии и одного бойца из группы F. В гильдии заранее предусматривали сценарии выживания в дикой природе, а потому выдали всем лёгкие охотничьи арбалеты, обращаться с которыми без труда могла бы и девушка. Вот только Чэнь Цяньцянь всё равно сидела надутая: Напь И ушёл на охоту, прихватив с собой А Ло и прочих сильных игроков.
Девушка скривила капризное личико и демонстративно игнорировала окружающих, чем повергла в глубокую печаль крутившихся рядом кавалеров. Помимо неспособного к бою Дун Сяохуэя, у ног Цяньцянь сох Фэн Сяо из группы F. Именно он раньше безропотно волок её на своей горбухе через все испытания, вытягивая её Очки Заслуг до проходного балла, так что его заслуги перед капризной красоткой были неоспоримы.
Из-за этого Фэн Сяо терпеть не мог Дун Сяохуэя — бесполезного подхалима, у которого из всех достоинств водились лишь деньжата. Но деньги решали немало: стоит Цяньцянь захотеть что-то, как тот без раздумий скупал всё подряд, с лёгкостью вытаскивая артефакты из игрового магазина с ценами в пять нулей. Фэн Сяо от этой несправедливости ночами спать не мог.
Он рассчитывал в этом сложном испытании утереть нос заносчивому мажору, наглядно доказав, что здесь правят бал суровые кулаки, а не тугие кошельки. Увы, на самом старте лидер группы F сыграл в ящик, отчего у Фэн Сяо внутри всё похолодело. Он сгорал от тревоги, размышляя, как завоевать благосклонность Цяньцянь, когда судьба вдруг подбросила ему шанс.
Фэн Сяо с унылым видом стрелял рыбу, страдая от холодности своей пассии. Вдруг боковым зрением он уловил белое мелькание. Приглядевшись, он увидел выскочившего из зарослей кролика — белоснежного, пушистого, точь-в-точь такого, от каких девчонки обычно приходят в восторг!
Решение пришло мгновенно: Фэн Сяо взвёл арбалет. Ушастый с виду казался шустрым, но на деле оцепенел от страха, превратившись в идеальную мишень, и стрела насквозь пробила ему заднюю лапу.
Взвалив добычу на руки, Фэн Сяо потащил её к Цяньцянь как драгоценный трофей. Он уже предвкушал восторженный писк, но девица лишь брезгливо смерила подстреленного зверька взглядом.
— Фу, какой он грязный, да ещё и воняет!
Дун Сяохуэй тут же подлил масла в огонь:
— Точно-точно, страшный какой-то, того и гляди заразит чем-нибудь! Цяньцянь, вот выберемся отсюда, и я куплю тебе настоящего ангорского кролика — пушистого, красивого до безумия!
Фэн Сяо чуть не задохнулся от злобы и с досадой швырнул полуживую тушку в кучу дохлой рыбы.
* * *
Тем временем у отряда Напь И дела шли как по маслу. Он ждал трудностей, но охота оказалась неожиданно простой. В арсенале гильдии имелись электросети для поимки исполинских монстров и мощные транквилизаторы, а поскольку в загонщики отправились опытные игроки из штурмовой группы, добыча не заставила себя ждать. В их сетях оказались и крупные олени, и мелкие зверушки вроде диких мышей да колониальных хорьков.
Опасности они не представляли: животные, видать, отродясь не встречали людей и вместо того чтобы бежать, лишь недоумённо верещали, становясь лёгкой мишенью. Цянь Цзянфэн и Тан Чу разили без промаха. Очень скоро тушами зверья были набиты сумки всех членов «Терема Внимающих Мечу».
Однако неясная тревога в душе Напь И лишь нарастала. Жестокие испытания первого этапа научили его не расслабляться, а здесь второй этап сдавался без боя, словно подачка. Устроители пространства явно заложили подвох, но уловить его суть пока не удавалось.
Невольно перед его взором возникли спокойные глаза Хэ Жуна.
"Будь ты на моём месте, как бы поступил?"
* * *
Хэ Жун и сам понятия не имел, что делать, — по той простой причине, что в этот самый миг упёрто дёру давал от исполинского секача.
А началось всё с того, что их троица забралась вглубь леса. Понимая, что прочие участники непременно ринутся к реке, они решили не толкаться у водопоя, где добычи на всех могло не хватить, да и лишних конфликтов лучше избегать. Посему они взяли курс к глухим, безлюдным холмам — и сами не заметили, как вышли к древнему Талиню, лесу пагод.
Талинь служит последним приютом для прославленных буддийских монахов. Когда праведник отходит в иной мир, ученики помещают его прах в подземную усыпальницу, а над ней возводят каменную пагоду, чествуя заслуги и глубину познания покойного.
Местный Талинь отличался густой застройкой: пагоды разнились формой и были довольно приземистыми, а стелы перед ними стояли абсолютно чистыми, точно имена намеренно соскоблили.
В самом центре этого некрополя возвышалась исполинская костница — шестнадцатиметровая пагода, высившаяся надо всем комплексом. В её основании лежал резной лотосовый престол, над которым поднимался перетянутый в талии пьедестал Сумеру. Только эта двухъярусная основа достигала трёх метров в высоту. Сама же пагода насчитывала семь восьмигранных ярусов, от которых веяло строгой, вековой святостью и незыблемым духом дуалистического спокойствия.
Стоило троице застыть перед сооружением, как из недр башни донёсся глухой гул, и земля под ногами ощутимо задрожала. В следующее мгновение каменная кладка разлетелась в пыль, и из пролома выскочила чудовищная туша секача. Зверь свирепо зафыркал, бья копытом и обдавая всё вокруг паром.
— Ого! — ахнул Дядя Цю. — Да это ж не кабан, а сам маршал Тяньпэн с небес сошёл!
— Бацзе, опять озорничаешь? — невозмутимо подал голос Юнь Ци.
Хэ Жун только и сумел вытаращить глаза:
"Эй, вы чего?! Погодите!"
Кабан ждать реплик не собирался: он сиганул с пьедестала и ломанулся прямо на людей. Троица мгновенно врассыпную кинулась в дебри каменных пагод. Секач зарычал и ринулся в погоню, но из-за тесноты не успевал проскочить и пары метров, как со всего размаху врезался в очередную стелу, разбивая её в щебень. Скитаясь зигзагами, спутники за считанные секунды скрылись из виду. Разъярённый зверь потерял след и от досады принялся крушить всё подряд, тараня пагоды одну за другой.
Петляя между руинами, беглецы встретились там же, откуда начали — под сенью главной пагоды-костницы.
— Тварь кремень, — вполголоса заметил Дядя Цю, хотя азартный блеск в его глазах выдавал обратное. — С её-то шкурой тут обойму разрядить придётся, не меньше.
— Зато одной такой туши нам хватит с лихвой за глаза, — добавил Хэ Жун.
Оставалось придумать, как завалить гиганта. Из оружия у Дяди Цю имелся лишь девятимиллиметровый пистолет, а зверь на месте стоять не станет. Хэ Жун вскинул голову и приметил пролом на первом ярусе, пробитый кабаном. Дырка находилась довольно высоко над землёй.
Взаимовыручкой вскарабкавшись на пьедестал Сумеру, они посветили внутрь фонарями.
Пагода оказалась полой. Вся внутренняя поверхность каменных стен была сплошь испещрена мелкой вязью, а на южной стороне красовались четыре крупнее других, выведенные позолотой знака: «Алтарная сутра Шестого Патриарха».
«Алтарная сутра» восходила ещё к эпохе династии Тан. Согласно преданию, великий патриарх Хуэйнэн прибыл в монастырь Дафань в Шаочжоу и, воссев на возвышении, даровал братии учение о Махапраджняпарамите. На стене высился гимн «Бесплотность»:
* «Просветление от природы в нас живёт,*
Всякий помысел лишь мороку наплёт.
Сбереги покой в пучине суеты,
И преграды растворятся в чистоте».
Резьба уходила вверх в беспросветную высь, поражая строгой грандиозностью исполнения.
Дядя Цю, поводя лучом фонаря по стенам, привычно зажал в зубах сигарету.
— «Изначально нет ничего — откуда ж взяться пыли?» — Слыхал такое?
Хэ Жун кивнул.
— Вот это как раз его слова.
В своё время Пятый Патриарх повелел Хуэйнэну и его сопернику Шэньсю сложить по стиху, дабы определить, кто глубже постиг Дхарму, и передать мантию преемника. И хотя четверостишье Хуэйнэна ушло в века, Пятый Патриарх тогда лишь покачал головой, мол, «природа сути всё равно не раскрыта».
Позже в «Алтарной сутре» Хуэйнэн писал: «В сердце нет порока — то истинный завет; в сердце нет невежества — то мудрости свет; в сердце нет смятения — то стойкости след. Не убывает, не прибывает — как алмаз, незримо сияет». Он осознал: буддовость изначально заложена в каждом живом существе, а не выковывается годами аскезы. Простые смертные мнят заповедями отказ от зла и содеевание добра, тогда как для него истинный покой заключался в чистом разуме, свободном от праха, дурости и хаоса.
Вот только какое отношение всё это богословие имело к безумному кабану, крушившему пагоды снаружи?